Неточные совпадения
Симонов был человек неглупый; но, тем
не менее, идя к Рожественскому попу, всю
дорогу думал — какой это табак мог у них расти в деревне. Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с собой высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста; волосы у него были завиты; из-за борта вицмундирчика виднелась бронзовая цепочка; сапоги светло вычищены.
Плавин шел по ней привычной ногой, а Павел, следовавший за ним, от переживаемых ощущений решительно
не видел, по какой
дороге он идет, — наконец спотыкнулся, упал в яму, прямо лицом и руками в снег, — перепугался очень, ушибся.
Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем. Тот был охотник ходить с ружьем. Павел, как мы знаем, в детстве иногда бегивал за охотой, и как-то раз, идя с Николаем Силычем из гимназии, сказал ему о том (они всегда почти из гимназии ходили по одной
дороге, хотя Павлу это было и
не по пути).
Княгиня-то и отпустила с ними нашу Марью Николаевну, а то хоть бы и ехать-то ей
не с кем: с одной горничной княгиня ее отпустить
не желала, а сама ее везти
не может, — по Москве, говорят, в карете проедет, дурно делается, а по здешним
дорогам и жива бы
не доехала…
— Ну, гости
дорогие, пожалуйте-ко в сад! Наш младенчик, может быть, заснет, — сказала она. — В комнату бы вам к Марье Николаевне, но там ничего
не прибрано.
— Pardon, chere amie! [Простите,
дорогой друг! (франц.).] — сказала Мари, как бы спохватившись. — Вы совсем уж почти без ошибки играете, — прибавила она
не без кокетства Павлу.
— Все лучше; отпустит — хорошо, а
не отпустит — ты все-таки обеспечен и поедешь… Маша мне сказывала, что ты хочешь быть ученым, — и будь!.. Это лучшая и честнейшая
дорога для всякого человека.
«Все дяденькино подаренье, а отцу и наплевать
не хотел, чтобы тот хоть что-нибудь сшил!» — пробурчал он про себя, как-то значительно мотнув головой, а потом всю
дорогу ни слова
не сказал с сыном и только, уж как стали подъезжать к усадьбе Александры Григорьевны, разразился такого рода тирадой: «Да, вона какое Воздвиженское стало!..
— Надо быть, что вышла, — отвечал Макар. — Кучеренко этот ихний прибегал ко мне; он тоже сродственником как-то моим себя почитает и думал, что я очень обрадуюсь ему: ай-мо, батюшка, какой
дорогой гость пожаловал; да стану ему угощенье делать; а я вон велел ему заварить кой-каких спиток чайных, дал ему потом гривенник… «
Не ходи, говорю, брат больше ко мне, не-пошто!» Так он болтал тут что-то такое, что свадьба-то была.
Огурцов, в тех же опорках и только надев мятую-измятую поддевку, побежал и очень скоро, хоть
не совсем исправно, принес все, что ему было приказано: хлеб он залил расплескавшейся ухой, огурец
дорогой уронил, потом поднял его и с, песком опять положил на тарелку. Макар Григорьев заметил это и стал его бранить.
Павел велел дать себе умываться и одеваться в самое лучшее платье. Он решился съездить к Мари с утренним визитом, и его в настоящее время уже
не любовь, а скорее ненависть влекла к этой женщине. Всю
дорогу от Кисловки до Садовой, где жила Мари, он обдумывал разные дерзкие и укоряющие фразы, которые намерен был сказать ей.
Заморив наскоро голод остатками вчерашнего обеда, Павел велел Ваньке и Огурцову перевезти свои вещи, а сам,
не откладывая времени (ему невыносимо было уж оставаться в грязной комнатишке Макара Григорьева), отправился снова в номера, где прямо прошел к Неведомову и тоже сильно был удивлен тем, что представилось ему там: во-первых, он увидел диван, очень как бы похожий на гроб и обитый совершенно таким же малиновым сукном, каким обыкновенно обивают гроба; потом, довольно большой стол, покрытый уже черным сукном, на котором лежали: череп человеческий, несколько ручных и ножных костей, огромное евангелие и еще несколько каких-то больших книг в
дорогом переплете, а сзади стола, у стены, стояло костяное распятие.
—
Не знаю! — отвечал протяжно полковник, видимо, недоумевая. — Это к нам! — прибавил он, когда экипаж, выехав из леска, прямо повернул на
дорогу, ведущую к ним в усадьбу.
В день отъезда, впрочем, старик
не выдержал и с утра еще принялся плакать. Павел видеть этого
не мог без боли в сердце и без некоторого отвращения. Едва выдержал он минуты последнего прощания и благословения и, сев в экипаж, сейчас же предался заботам, чтобы Петр
не спутался как-нибудь с
дороги. Но тот ехал слишком уверенно: кроме того, Иван, сидевший рядом с ним на козлах и любивший, как мы знаем, покритиковать своего брата, повторял несколько раз...
Лесу, вместе с тем, как бы и конца
не было, и, к довершению всего, они подъехали к такому месту, от которого шли две
дороги, одинаково торные; куда надо было ехать, направо или налево? Кучер Петр остановил лошадей и недоумевал.
— Что их вознаграждать-то! — воскликнул Замин. — Будет уж им, помироедствовали. Мужики-то, вон, и в казну подати подай, и
дороги почини, и в рекруты ступай. Что баря-то, али купцы и попы?.. Святые, что ли? Мужички то же говорят: «Страшный суд написан, а ни одного барина в рай
не ведут, все простой народ идет с бородами».
— «О, вижу ясно, что у тебя в гостях была царица Маб!» — все тут же единогласно согласились, что они такого Меркуцио
не видывали и
не увидят никогда. Грустный Неведомов читал Лоренцо грустно, но с большим толком, и все поднимал глаза к небу. Замин, взявший на себя роль Капулетти, говорил каким-то гортанным старческим голосом: «Привет вам,
дорогие гости!» — и больше походил на мужицкого старосту, чем на итальянского патриция.
«Мой
дорогой друг, Поль!.. Я была на похоронах вашего отца, съездила испросить у его трупа прощение за любовь мою к тебе: я слышала, он очень возмущался этим… Меня, бедную, все, видно, гонят и ненавидят, точно как будто бы уж я совсем такая ужасная женщина! Бог с ними, с другими, но я желаю возвратить если
не любовь твою ко мне, то, по крайней мере, уважение, в котором ты, надеюсь, и
не откажешь мне, узнав все ужасы, которые я перенесла в моей жизни… Слушай...
— Все это, может быть, так! — подтвердил Вихров. — Но, во всяком случае, этот слой общества
дорог потому нам, что он вряд ли
не единственный хранитель нашей допетровской народной жизни.
— Нет,
не собьемся; теперь уж твердо будем знать
дорогу, — отвечал тот.
— Но ты разве
не устал сегодня с
дороги? — спросила его Фатеева.
Чтобы объяснить эти слова Клеопатры Петровны, я должен сказать, что она имела довольно странный взгляд на писателей; ей как-то казалось, что они непременно должны были быть или люди знатные, в больших чинах, близко стоящие к государю, или, по крайней мере, очень ученые, а тут Вихров, очень милый и
дорогой для нее человек, но все-таки весьма обыкновенный, хочет сделаться писателем и пишет; это ей решительно казалось заблуждением с его стороны, которое только может сделать его смешным, а она
не хотела видеть его нигде и ни в чем смешным, а потому, по поводу этому, предполагала даже поговорить с ним серьезно.
— Понимаю-с, — отвечал Добров, — мало ведь как-то здесь этого есть. Здесь
не то, что сторона какая-нибудь вольная, — вот как при больших
дорогах бывает, где частые гульбища и поседки.
Вихров, конечно, повез m-lle Прыхину в своем возке, но всю
дорогу они молчали: Павел был сердит, а m-lle Прыхина, кажется, опасалась, чтобы чего-нибудь
не вышло при свидании его с Фатеевой.
Хоть всего ему надобно было проехать каких-нибудь двадцать верст, но он выехал накануне, так как
дорога предстояла в некоторых местах
не совсем даже безопасная.
В Зенковском лесу
дорога пошла боковиком, так что Вихров принужден был держаться за одну сторону саней, чтобы
не вывалиться из них; а Ванька так беспрестанно и вываливался.
По случаю заувеи от леса, на них очень много было снегу; езды по ним было довольно мало, поэтому
дорога была на них совершенно
не утоптана, и лошади проваливались на каждом шагу.
—
Не поедем, а пойдем лучше пешком в Тотский монастырь: всего десять верст,
дорога идет все рощей, виды великолепные, — говорил Живин.
Юлия, хотя и
не столь веселая, как вчера, по-прежнему всю
дорогу шла под руку с Вихровым, а Живин шагал за ними, понурив свою голову.
— И
не говори уж лучше! — сказала Мари взволнованным голосом. — Человек только что вышел на свою
дорогу и хочет говорить — вдруг его преследуют за это; и, наконец, что же ты такое сказал? Я
не дальше, как вчера, нарочно внимательно перечла оба твои сочинения, и в них, кроме правды, вопиющей и неотразимой правды — ничего нет!
— Сделайте милость! — воскликнул инженер. — Казна, или кто там другой, очень хорошо знает, что инженеры за какие-нибудь триста рублей жалованья в год служить у него
не станут, а сейчас же уйдут на те же иностранные железные
дороги, а потому и дозволяет уж самим нам иметь известные выгоды. Дай мне правительство десять, пятнадцать тысяч в год жалованья, конечно, я буду лучше постройки производить и лучше и честнее служить.
Дорога между тем все продолжала идти страшно песчаная. Сильные лошади исправника едва могли легкой рысцой тащить тарантас, уходивший почти до половины колес в песок. Вихров по сторонам видел несколько избушек бобылей и небольшие около них поля с репой и картофелем. Кучер
не переставал с ним разговаривать.
Тем-то он мне и
дорог, что он весь — цельный наш, ни от кого
не взятый, и потому он так и разнообразен.
Звон до самого своего возвращения он наказал дьячку
не прекращать и повел за собой Вихрова и старосту. Сначала они шли полем по
дороге, потом пошли лугом по берегу небольшой реки.
Он был средних лет, с несколько лукавою и заискивающею физиономиею, и отличался, говорят, тем, что по какой бы цене ни играл и сколько бы ни проигрывал — никогда
не менялся в лице, но в настоящее время он, видимо, был чем-то озабочен и беспрестанно подходил то к тому, то к другому окну и смотрел на видневшуюся из них
дорогу, как бы ожидая кого-то.
«Нет, мой друг,
не верь, что я тебе писала; mais seulement, que personne ne sache; ecoutez, mon cher, je t'aime je t'aimerais toujours! [но только чтобы никто
не знал, слушай, мой
дорогой, я тебя люблю и буду любить всегда! (франц.).]
Он сегодня только приехал; здоровье его почти совершенно поправилось; никакая мать
не могла бы так ухаживать за своим ребенком, как ухаживала за ним в
дороге Груша.
Вам кажется, будто вы-то именно и причина, что пропадает и погибает молодая жизнь, и вы (по крайней мере, думается вам так) готовы были бы лучше сами умереть за эту жизнь; но ничто уж тут
не поможет: яд смерти разрушает
дорогое вам существование и оставляет вашу совесть страдать всю жизнь оттого, что несправедливо, и нечестно, и жестоко поступали вы против этого существа.
Пишу это письмо к вам на рассвете; солнце только что еще показалось, но наше
дорогое солнце никогда
не взойдет для нас…»
«Мой
дорогой друг! Я выдержала первую сцену свидания с известным тебе лицом — ничего, выучилась притворяться и дольше быть и
не видеть тебя
не могу. Приезжай сейчас; а там, что будет, то будет.
— Что ж мы, однако, тут стоим на
дороге! — сказал он, желая куда-нибудь отойти
не в столь многолюдное место.
— Да, — говорил Иларион, — много воды утекло с тех пор, как мы с вами
не видались, да
не меньше того, пожалуй, и перемен в России наделалось: уничтожилось крепостное право, установилось земство, открываются новые судебные учреждения, делаются железные
дороги.