Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их
себе представить
С «Благонамеренным» в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про
себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак
не найдется, что одни издержки
по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже
не стоит и говорить.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над
собой и под
собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от
себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла
по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку
по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну,
не дурак ли я был доселе?
С такой неровностью в характере, с такими крупными, яркими противуположностями, он должен был неминуемо встретить
по службе кучу неприятностей, вследствие которых и вышел в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную партию и
не имея великодушия обвинить в чем-либо
себя самого.
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что сколько ни продолжал он стоять на одном и том же месте, хлопать левым глазом и бить
себя платком
по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно
не мог понять.
— Еду я, — сказал Чичиков, потирая
себе рукой
по колену, в сопровожденье легкого покачиванья всего туловища и наклоняя голову набок, —
не столько
по своей нужде, сколько
по нужде другого.
Лучше бы одеты они были дурно, в простых пестрядевых юбках и рубашках, бегали
себе по двору и ничем
не отличались от простых крестьянских детей!
Вот ты у меня постоишь на коленях! ты у меня поголодаешь!» И бедный мальчишка, сам
не зная за что, натирал
себе колени и голодал
по суткам.
Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день
по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к
себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
Цветы и ленты на шляпе, вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит вся площадь, а носильщики между тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком
по девяти пудов
себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют
по всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает весь хлебный арсенал, пока
не перегрузится весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и
не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.
— Да как сказать — куда? Еду я покуда
не столько
по своей надобности, сколько
по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого
себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем
не наделят, разве из патриотизма выстроят для
себя на даче избу в русском вкусе.
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе
не почитал
себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже говорил: «Ведь ты такой подлец, никогда ко мне
не заедешь».
Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе
не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать
себя, пройтись взад и вперед
по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у
себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у
себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.
По крайней мере, он почувствовал
себя совершенно чем-то вроде молодого человека, чуть-чуть
не гусаром.
В нем утвердился приятный запах здорового, свежего мужчины, который белья
не занашивает, в баню ходит и вытирает
себя мокрой губкой
по воскресным дням.
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого
себя, ибо, —
не говоря уже о пользе в геморроидальном отношении, — видеть свет и коловращенье людей — есть уже само
по себе, так сказать, живая книга и вторая наука.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел, начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме меня, наследников никого. Сам управлять именьем,
по дряхлости,
не может, а мне
не передает тоже. И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника
не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам
собой триста душ, тогда я ему отдам и свои триста душ».
«Да, как бы
не так! — думал про
себя Чичиков, садясь в бричку. —
По два с полтиною содрал за мертвую душу, чертов кулак!»
В коротких, но определительных словах изъяснил, что уже издавна ездит он
по России, побуждаемый и потребностями, и любознательностью; что государство наше преизобилует предметами замечательными,
не говоря уже о красоте мест, обилии промыслов и разнообразии почв; что он увлекся картинностью местоположенья его деревни; что, несмотря, однако же, на картинность местоположенья, он
не дерзнул бы никак обеспокоить его неуместным заездом своим, если бы
не случилось что-то в бричке его, требующее руки помощи со стороны кузнецов и мастеров; что при всем том, однако же, если бы даже и ничего
не случилось в его бричке, он бы
не мог отказать
себе в удовольствии засвидетельствовать ему лично свое почтенье.
«Вот, посмотри, — говорил он обыкновенно, поглаживая его рукою, — какой у меня подбородок: совсем круглый!» Но теперь он
не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо, так, как был, надел сафьяновые сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской натуры, и, по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность и приличные средние лета, произвел
по комнате два прыжка, пришлепнув
себя весьма ловко пяткой ноги.
Но
не сгорит платье и
не изотрется само
собою; бережлива старушка, и салопу суждено пролежать долго в распоротом виде, а потом достаться
по духовному завещанию племяннице внучатной сестры вместе со всяким другим хламом.
Он
не обращался наобум ко всякому помещику, но избирал людей более
по своему вкусу или таких, с которыми бы можно было с меньшими затруднениями делать подобные сделки, стараясь прежде познакомиться, расположить к
себе, чтобы, если можно, более дружбою, а
не покупкою приобрести мужиков.
Против догадки,
не переодетый ли разбойник, вооружились все; нашли, что сверх наружности, которая сама
по себе была уже благонамеренна, в разговорах его ничего
не было такого, которое бы показывало человека с буйными поступками.
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе
не с тем чтобы танцевать,
по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на правой ноге, вследствие чего должна была даже надеть плисовые сапоги, —
не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша
не забрала в самом деле слишком много
себе в голову.
Впрочем, и трудно было, потому что представились сами
собою такие интересные подробности, от которых никак нельзя было отказаться: даже названа была
по имени деревня, где находилась та приходская церковь, в которой положено было венчаться, именно деревня Трухмачевка, поп — отец Сидор, за венчание — семьдесят пять рублей, и то
не согласился бы, если бы он
не припугнул его, обещаясь донести на него, что перевенчал лабазника Михайла на куме, что он уступил даже свою коляску и заготовил на всех станциях переменных лошадей.
Он спешил
не потому, что боялся опоздать, — опоздать он
не боялся, ибо председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить
по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам в
себе чувствовал желание скорее как можно привести дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души
не совсем настоящие и что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.
Да ты смотри
себе под ноги, а
не гляди в потомство; хлопочи о том, чтобы мужика сделать достаточным да богатым, да чтобы было у него время учиться
по охоте своей, а
не то что с палкой в руке говорить: «Учись!» Черт знает, с которого конца начинают!..
— Да уж само
собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать; что
по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и вперед
не забывать: коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
Потянувши впросонках весь табак к
себе со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза, во все стороны, и
не может понять, где он, что с ним было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся
по углам, и глядящее в окно наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует, что в носу у него сидит гусар.
Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний
не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих
по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками.
Казалось, как будто он хотел взять их приступом; весеннее ли расположение подействовало на него, или толкал его кто сзади, только он протеснялся решительно вперед, несмотря ни на что; откупщик получил от него такой толчок, что пошатнулся и чуть-чуть удержался на одной ноге,
не то бы, конечно, повалил за
собою целый ряд; почтмейстер тоже отступился и посмотрел на него с изумлением, смешанным с довольно тонкой иронией, но он на них
не поглядел; он видел только вдали блондинку, надевавшую длинную перчатку и, без сомнения, сгоравшую желанием пуститься летать
по паркету.
— Как вы
себе хотите, я покупаю
не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так,
по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною
не хотите — прощайте!
Перегиб такой, как у камергера или у такого господина, который так чешет по-французски, что перед ним сам француз ничего, который, даже и рассердясь,
не срамит
себя непристойно русским словом, даже и выбраниться
не умеет на русском языке, а распечет французским диалектом.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза
не знает, да ведет
себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель,
не любивший насмерть Крылова за то, что он сказал: «
По мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года
не кашлянул и
не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Я держу четырех лошадей: одну для
себя, трех для приятелей, чтоб
не скучно было одному таскаться
по полям; они берут моих лошадей с удовольствием и никогда со мной
не ездят вместе.
Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит
себе целый день
по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль:
не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…
К счастью,
по причине неудачной охоты, наши кони
не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича, только
не мог разобрать, что такое он держал перед
собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребыванию Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я
не смею взять на
себя эту ответственность
по многим важным причинам.
Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя,
по рассказу штабс-капитана, я составил
себе о нем
не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала
по тонким губам его, и,
не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой
не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить
себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Лакей,
не оборачиваясь, бормотал что-то про
себя, развязывая чемодан. Максим Максимыч рассердился; он тронул неучтивца
по плечу и сказал: — Я тебе говорю, любезный…
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в
себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей
не хотелось умирать!..
Не понимаю, как я
не сломил
себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли
по той же дороге, где накануне я следовал за слепым.
А другой раз сидит у
себя в комнате, ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало,
по целым часам слова
не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха…
По крайней мере я хочу сберечь свою репутацию…
не для
себя: ты это знаешь очень хорошо!..
Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение
по моему сердцу; это чувство — было зависть; я говорю смело «зависть», потому что привык
себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать свое самолюбие), который бы
не был этим поражен неприятно.
То
не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял
по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б
не был столь равнодушно спокоен.
Сорок пять копеек сдачи, медными пятаками, вот-с, извольте принять, и таким образом, Родя, ты теперь во всем костюме восстановлен, потому что,
по моему мнению, твое пальто
не только еще может служить, но даже имеет в
себе вид особенного благородства: что значит у Шармера-то заказывать!
К величайшей досаде защищавших это мнение, сам преступник почти
не пробовал защищать
себя; на окончательные вопросы: что именно могло склонить его к смертоубийству и что побудило его совершить грабеж, он отвечал весьма ясно, с самою грубою точностью, что причиной всему было его скверное положение, его нищета и беспомощность, желание упрочить первые шаги своей жизненной карьеры с помощью
по крайней мере трех тысяч рублей, которые он рассчитывал найти у убитой.