Неточные совпадения
— Прощай, мой ангел! — обратилась она потом к Паше. — Дай я тебя перекрещу, как перекрестила бы тебя родная мать; не меньше ее желаю тебе счастья.
Вот, Сергей, завещаю тебе отныне и навсегда,
что ежели когда-нибудь этот мальчик, который со временем будет большой, обратится к тебе (по службе ли, с денежной ли нуждой), не смей ни минуты ему отказывать и сделай все,
что будет в твоей возможности, — это приказывает тебе твоя мать.
— Касательно второго вашего ребенка, — продолжала Александра Григорьевна, — я хотела было писать прямо к графу. По дружественному нашему знакомству это было бы возможно; но сами согласитесь,
что лиц, так высоко поставленных, беспокоить о каком-нибудь определении в училище ребенка — совестно и неделикатно; а потому
вот вам письмо к лицу, гораздо низшему, но, пожалуй, не менее сильному… Он друг нашего дома, и вы ему прямо можете сказать,
что Александра-де Григорьевна непременно велела вам это сделать!
— Для
чего, на кой черт? Неужели ты думаешь,
что если бы она смела написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только говорили,
что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом не только
что до графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего это, когда
вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им не об
чем между собой говорить; и
чем необразованней общество, тем склонней оно ко всем этим играм в кости, в карты; все восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят все это, и у них, например, за величайшее блаженство считается их кейф, то есть, когда человек ничего уж и не думает даже.
— Настоящее блаженство состоит, — отвечал Имплев, — в отправлении наших высших душевных способностей: ума, воображения, чувства. Мне
вот, хоть и не много, а все побольше разных здешних господ, бог дал знания, и меня каждая вещь,
что ты видишь здесь в кабинете, занимает.
— Очень вам благодарен, я подумаю о том! — пробормотал он; смущение его так было велико,
что он сейчас же уехал домой и, здесь, дня через два только рассказал Анне Гавриловне о предложении княгини, не назвав даже при этом дочь, а объяснив только,
что вот княгиня хочет из Спирова от Секлетея взять к себе девочку на воспитание.
— Мамаша ваша мне говорила,
что вы
вот и позайметесь с Пашей.
Открытие всех этих тайн не только не уменьшило для нашего юноши очарования, но, кажется, еще усилило его; и пока он осматривал все это с трепетом в сердце —
что вот-вот его выведут, — вдруг раздался сзади его знакомый голос...
— А тем,
что какую-то дугу согнутую играл, а не человека!..
Вот пан Прудиус, — продолжал Николай Силыч, показывая на Павла, — тот за дело схватился, за психею взялся, и вышло у него хорошо; видно,
что изнутри все шло!
— Так за
что же и судить его? Тему вы сами одобрили, а выполнена она — сколько
вот я, прочтя сочинение, вижу — прекрасно!
— А то,
что если господина Вихрова выгонят, то я объявляю всем,
вот здесь сидящим,
что я по делу сему господину попечителю Московского учебного округа сделаю донос, — произнес Николай Силыч и внушительно опустился на свой стул.
— Когда
вот дяденьке-то бывает получше немножко, — вмещалась в разговор Анна Гавриловна, обращаясь к Павлу, — так такие начнут они разговоры между собою вести: все какие-то одеялы, да твердотеты-факультеты,
что я ничего и не понимаю.
—
Вот это хорошо,
что вы из деревни сюда переехали — ближе к доктору, — здесь вы гораздо скорее выздоровеете.
— А
вот, кстати, — начал Павел, — мне давно вас хотелось опросить: скажите,
что значил, в первый день нашего знакомства, этот разговор ваш с Мари о том,
что пишут ли ей из Коломны, и потом она сама вам что-то такое говорила в саду,
что если случится это — хорошо, а не случится — тоже хорошо.
— А про то,
что все один с дяденькой удумал; на,
вот, перед самым отъездом, только
что не с вороной на хвосте прислал оказать отцу,
что едешь в Москву!
— А мне
вот нужней, чтоб ты с мужиком жил!.. — воскликнул, вспылив, полковник. — Потому
что я покойнее буду: на первых порах ты пойдешь куда-нибудь, Макар Григорьев или сам с тобой пойдет, или пошлет кого-нибудь!
— Отчего же — некогда? — вмешался опять в разговор Сергей Абреев. — Только чтобы глупостям разным не учили,
вот как у нас — статистика какая-то… черт знает
что такое!
—
Вот вы были так снисходительны,
что рассуждали с этим молодым человеком, — и она указала на Павла, — но мне было так грустно и неприятно все это слышать,
что и сказать не могу.
— Когда при мне какой-нибудь молодой человек, — продолжала она, как бы разъясняя свою мысль, — говорит много и говорит глупо, так это для меня — нож вострый;
вот теперь он смеется — это мне приятно, потому
что свойственно его возрасту.
— Да ведь всему же, братец, есть мера; я сам человек печный, а ведь уж у них — у него
вот и у покойницы, — если заберется
что в голову, так словно на пруте их бьет.
В настоящую минуту он почти не слушал его: у него, как гвоздь, сидела в голове мысль,
что вот он находится в какой-нибудь версте или двух от Мари и через какие-нибудь полчаса мог бы ее видеть; и он решился ее видеть, будь она там замужем или нет — все равно!
Мысль,
что она не вышла еще замуж и
что все эти слухи были одни только пустяки, вдруг промелькнула в голове Павла, так
что он в комнату дяди вошел с сильным замиранием в сердце — вот-вот он ее увидит, — но, увы, увидел одного только Еспера Иваныча, сидящего хоть и с опустившейся рукой, но чрезвычайно гладко выбритого, щеголевато одетого в шелковый халат и кругом обложенного книгами.
— А
вот за то,
что ты побоялась мужика, мы покажем тебе привидение!.. Прекрасный незнакомец, выйди! — обратился Еспер Иваныч к драпировке.
— Какое дело делать! — повторил Макар Григорьев. — А
вот я тебя сейчас рылом ткну:
что, барина платье надо было убрать, али нет?
Но
вот, наконец, появилась заря и показалось — вероятно, там где-то вдали за городом — солнце, потому
что заблистали кресты на некоторых церквах.
Я очень хорошо понимаю,
что разум есть одна из важнейших способностей души и
что, действительно, для него есть предел, до которого он может дойти; но
вот тут-то, где он останавливается, и начинает, как я думаю, работать другая способность нашей души — это фантазия, которая произвела и искусства все и все религии и которая, я убежден, играла большую роль в признании вероятности существования Америки и подсказала многое к открытию солнечной системы.
— Превосходно, превосходно! — повторял и Неведомов, как бы утопавший в эстетическом наслаждении. —
Вот вам и английские клоуны:
чем хуже их?
— Ну,
вот этого мы и сами не знаем — как, — отвечал инженер и, пользуясь тем,
что Салов в это время вышел зачем-то по хозяйству, начал объяснять. — Это история довольно странная. Вы, конечно, знакомы с здешним хозяином и знаете, кто он такой?
— Я не знаю, как у других едят и чье едят мужики — свое или наше, — возразил Павел, — но знаю только,
что все эти люди работают на пользу вашу и мою, а потому
вот в
чем дело: вы были так милостивы ко мне,
что подарили мне пятьсот рублей; я желаю, чтобы двести пятьдесят рублей были употреблены на улучшение пищи в нынешнем году, а остальные двести пятьдесят — в следующем, а потом уж я из своих трудов буду высылать каждый год по двести пятидесяти рублей, — иначе я с ума сойду от мысли,
что человек, работавший на меня — как лошадь, — целый день, не имеет возможности съесть куска говядины, и потому прошу вас завтрашний же день велеть купить говядины для всех.
—
Вот это и я всегда говорю! — подхватил вдруг полковник, желавший на
что бы нибудь свести разговор с театра или с этого благованья, как называл он сие не любимое им искусство. — Александра Ивановича хоть в серый армяк наряди, а все будет видно,
что барин!
— Ну,
вот видишь! — подхватил как бы даже с удовольствием полковник. — Мне, братец, главное, то понравилось,
что ты ему во многом не уступал: нет, мол, ваше превосходительство, не врите!
— Ехать —
что за хитрость! — сказал мужик и через несколько минут вывел их совсем из лесу. — А
вот тут все прямо, — сказал он, показывая на дорогу.
— Когда все улягутся.
Вот это окошечко выходит в залу; на него я поставлю свечу: это будет знаком,
что я здесь, — продолжала она по-прежнему тихо и скороговоркой. — А вот-с это — библиотека мужа! — произнесла она опять полным голосом.
Так
что, когда я сегодня выбежала от Салова, думаю: «
Что ж, я одна теперь осталась на свете», — и хотела было утопиться и подбежала было уж к Москве-реке; но мне вдруг страшно-страшно сделалось, так
что я воротилась поскорее назад и пришла
вот сюда…
—
Вот по случаю этой-то жизни, — начал Павел, воспользовавшись первою минутою молчания Салова, — я и очутился в весьма неприятном положении: отец мой, у которого очень хорошее состояние, узнав,
что эта госпожа живет со мною, рассердился и прекратил мне всякое содержание.
—
Вот на
что я могу согласиться, — начал он, — я буду брать у тебя деньги под расписку,
что тотчас же после смерти отца отпущу тебя и жену на волю.
— Нет, — отвечал Плавин, дружески пожимая ему руку, — я после вас заехал к генерал-губернатору с визитом, и он был так любезен,
что пригласил меня к себе на вечер; и
вот я отправляюсь к нему.
—
Вот как! — произнес Павел и сделал легкую гримасу. — Приятели мои: Марьеновский, Неведомов, Петин и Замин, — прибавил он, непременно ожидая,
что Плавин будет сильно удивлен подрясником Неведомова и широкими штанами Петина; но тот со всеми с ними очень вежливо поклонился, и на лице его ничего не выразилось.
— Ну,
вот этого не знаю, постараюсь! — отвечала Анна Ивановна и развела ручками. — А ведь как, Вихров, мне в девушках-то оставаться: все волочатся за мной, проходу не дают, точно я — какая дрянная совсем. Все, кроме вас, волочились, ей-богу! — заключила она и надула даже губки; ей, в самом деле, несносно даже было,
что все считали точно какою-то обязанностью поухаживать за ней!
— Это
вот — видно,
что живое дело!..
— Э,
что тут говорить, — начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая себе грудь. —
Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, — прибавил он, показывая глазами на памятники, — какие бы тебя страдания ни постигли, вспомни,
что они кончатся и
что ты будешь тут!
— Кучер кучеру там какому-то рассказывал, — перебил, передразнивая Кирьяна, Макар Григорьев. — А ты
вот бумаги-то лучше,
что привез, подай барину.
— Да уж это точно
что, — подтвердил Кирьян. — Когда
вот Павла Михайлыча нет,
что люди едят, то и он кушает.
— Научите вы меня, как мне все мое именье устроить, чтобы всем принадлежащим мне людям было хорошо и привольно; на волю я вас думал отпустить, но Макар Григорьев
вот не советует…
Что же мне делать после того?
— Так
что же?.. Дурак-то Кирьяшка и научит вас: он скажет, дай ему денег больше,
вот и все наученье его!
«
Вот, внуши этому человеку,
что честно и
что нечестно!» — думал Павел, слушая генерала.
— С моей стороны очень просто вышло, — отвечал Салов, пожимая плечами, — я очутился тогда, как Ир, в совершенном безденежье; а там слух прошел,
что вот один из этих же свиней-миллионеров племянницу свою, которая очутилась от него, вероятно, в известном положении, выдает замуж с тем только, чтобы на ней обвенчаться и возвратить это сокровище ему назад… Я и хотел подняться на эту штуку…
—
Вот как я скоро исполнил ваше желание, — говорил Неведомов, садясь около него. —
Что вы такое в письме вашем писали об Анне Ивановне,
что она больна очень?
— Может быть, он и ту способность имеет; а
что касается до ума его, то
вот именно мне всегда казалось,
что у него один из тех умов, которые, в какую область хотите поведите, они всюду пойдут за вами и везде все будут понимать настоящим образом… качество тоже, полагаю, немаловажное для писателя.
— Это черт знает
что такое! — произнес он. — А ведь не скажешь,
что неправда:
вот она русская-то жизнь.