Неточные совпадения
Вот все,
что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке.
Ему нравилось не то, о
чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения,
что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает
что и значит.
— Да, — примолвил Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает меня: «Да
что же твой приятель не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А
вот вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…
— Позвольте мне вам заметить,
что это предубеждение. Я полагаю даже,
что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И
вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.
Вот у помещика,
что мы были, хорошие люди.
Вот барина нашего всякой уважает, потому
что он, слышь ты, сполнял службу государскую, он сколеской [Сколеской (советник) — искаженное коллежский.] советник…»
— Ну,
вот тебе постель готова, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще
чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не засыпал.
— Бессонница. Все поясница болит, и нога,
что повыше косточки, так
вот и ломит.
— Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят, — сказала хозяйка, — да беда, времена плохи,
вот и прошлый год был такой неурожай,
что Боже храни.
— А, так вы покупщик! Как же жаль, право,
что я продала мед купцам так дешево, а
вот ты бы, отец мой, у меня, верно, его купил.
— Да
вот этих-то всех,
что умерли.
Вот оно, внутреннее расположение: в самой средине мыльница, за мыльницею шесть-семь узеньких перегородок для бритв; потом квадратные закоулки для песочницы и чернильницы с выдолбленною между ними лодочкой для перьев, сургучей и всего,
что подлиннее; потом всякие перегородки с крышечками и без крышечек для того,
что покороче, наполненные билетами визитными, похоронными, театральными и другими, которые складывались на память.
— Да у меня-то их хорошо пекут, — сказала хозяйка, — да
вот беда: урожай плох, мука уж такая неавантажная… Да
что же, батюшка, вы так спешите? — проговорила она, увидя,
что Чичиков взял в руки картуз, — ведь и бричка еще не заложена.
— А
вот бричка,
вот бричка! — вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. —
Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь еще выветрило.
(Из записной книжки Н.В. Гоголя.)] так
что вчуже пронимает аппетит, —
вот эти господа, точно, пользуются завидным даянием неба!
— А ведь будь только двадцать рублей в кармане, — продолжал Ноздрев, — именно не больше как двадцать, я отыграл бы всё, то есть кроме того,
что отыграл бы,
вот как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в бумажник.
Мижуев, смотри,
вот судьба свела: ну
что он мне или я ему?
Ах, брат,
вот позабыл тебе сказать: знаю,
что ты теперь не отстанешь, но за десять тысяч не отдам, наперед говорю.
—
Вот на этом поле, — сказал Ноздрев, указывая пальцем на поле, — русаков такая гибель,
что земли не видно; я сам своими руками поймал одного за задние ноги.
—
Вот граница! — сказал Ноздрев. — Все,
что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и все,
что за лесом, все мое.
— Ну
вот еще, а я-то в
чем поеду?
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит!
вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал,
что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— А я, брат, — говорил Ноздрев, — такая мерзость лезла всю ночь,
что гнусно рассказывать, и во рту после вчерашнего точно эскадрон переночевал. Представь: снилось,
что меня высекли, ей-ей! и, вообрази, кто?
Вот ни за
что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев вместе с Кувшинниковым.
— А
вот эта,
что пробирается в дамки?
Хотя бричка мчалась во всю пропалую и деревня Ноздрева давно унеслась из вида, закрывшись полями, отлогостями и пригорками, но он все еще поглядывал назад со страхом, как бы ожидая,
что вот-вот налетит погоня.
Сказал бы и другое слово, да
вот только
что за столом неприлично.
— Да
чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня
что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите:
вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа,
что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
— Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме. Максим Телятников, сапожник:
что шилом кольнет, то и сапоги,
что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей. Ведь
вот какой народ! Это не то,
что вам продаст какой-нибудь Плюшкин.
Да
вот теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому
что они твои, тебе же будет хуже; а тогда бы у тебя были чиновники, которых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши,
что они не твои же крепостные, или грабил бы ты казну!
— На
что ж деньги? У меня
вот они в руке! как только напишете расписку, в ту же минуту их возьмете.
— Да ведь соболезнование в карман не положишь, — сказал Плюшкин. —
Вот возле меня живет капитан; черт знает его, откуда взялся, говорит — родственник: «Дядюшка, дядюшка!» — и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой подымет,
что уши береги. С лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так
вот он теперь и соболезнует!
— Да, купчую крепость… — сказал Плюшкин, задумался и стал опять кушать губами. — Ведь
вот купчую крепость — всё издержки. Приказные такие бессовестные! Прежде, бывало, полтиной меди отделаешься да мешком муки, а теперь пошли целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь, такое сребролюбие! Я не знаю, как священники-то не обращают на это внимание; сказал бы какое-нибудь поучение: ведь
что ни говори, а против слова-то Божия не устоишь.
— А
вот я по глазам вижу,
что подтибрила.
— А
вот черти-то тебя и припекут! скажут: «А
вот тебе, мошенница, за то,
что барина-то обманывала!», да горячими-то тебя и припекут!
— А ей-богу, так! Ведь у меня
что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них
что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так
вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
А!
вот он, Степан Пробка,
вот тот богатырь,
что в гвардию годился бы!
А как кончилось твое ученье: «А
вот теперь я заведусь своим домком, — сказал ты, — да не так, как немец,
что из копейки тянется, а вдруг разбогатею».
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города, а тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище: „Нет,
вот весьегонская тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат,
что? где, в каких местах шатаешься?
—
Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде,
что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за
что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те люди;
вот хоть и моя жизнь,
что за жизнь? так как-то себе…
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли
что, господа! Покамест
что, а мы
вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Собакевич, оставив без всякого внимания все эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так
что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется
вот это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел,
что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
— «Так, так, на это я согласен, это правда, никто не продаст хороших людей, и мужики Чичикова пьяницы, но нужно принять во внимание,
что вот тут-то и есть мораль, тут-то и заключена мораль: они теперь негодяи, а, переселившись на новую землю, вдруг могут сделаться отличными подданными.
Поди-ка попробуй рассказать или передать все то,
что бегает на их лицах, все те излучинки, намеки, — а
вот просто ничего не передашь.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве,
что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а
вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так
вот как вы!..» В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того,
что «неужели овладели так вашим сердцем,
что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
— А, херсонский помещик, херсонский помещик! — кричал он, подходя и заливаясь смехом, от которого дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки. —
Что? много наторговал мертвых? Ведь вы не знаете, ваше превосходительство, — горланил он тут же, обратившись к губернатору, — он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, — я тебе говорю по дружбе,
вот мы все здесь твои друзья,
вот и его превосходительство здесь, — я бы тебя повесил, ей-богу, повесил!
— Поверите ли, ваше превосходительство, — продолжал Ноздрев, — как сказал он мне: «Продай мертвых душ», — я так и лопнул со смеха. Приезжаю сюда, мне говорят,
что накупил на три миллиона крестьян на вывод: каких на вывод! да он торговал у меня мертвых. Послушай, Чичиков, да ты скотина, ей-богу, скотина,
вот и его превосходительство здесь, не правда ли, прокурор?
Что француз в сорок лет такой же ребенок, каким был и в пятнадцать, так
вот давай же и мы!
Параша говорит: „вице-губернаторша“, а я говорю: „ну
вот, опять приехала дура надоедать“, и уж хотела сказать,
что меня нет дома…»