Неточные совпадения
«Он совсем дурак! — подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу
не позволить!» И вслед за таким размышлением так
возразил ему вслух...
— Да я их отпирал, — сказал Петрушка, да и соврал. Впрочем, барин и сам знал, что он соврал, но уж
не хотел ничего
возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он тот же час разделся и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые
не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
— А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся… —
возразила старуха, да и
не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать, что он на это скажет.
— Я, конечно,
не мог собрать стольких сведений, так как и сам человек новый, — щекотливо
возразил Петр Петрович, — но, впрочем, две весьма и весьма чистенькие комнатки, а так как это на весьма короткий срок… Я приискал уже настоящую, то есть будущую нашу квартиру, — оборотился он к Раскольникову, — и теперь ее отделывают; а покамест и сам теснюсь в нумерах, два шага отсюда, у госпожи Липпевехзель, в квартире одного моего молодого друга, Андрея Семеныча Лебезятникова; он-то мне и дом Бакалеева указал…
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей
возразить, но презрительно замолчал. —
Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что
не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я
не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
—
Не соглашусь с вами, — с видимым наслаждением
возразил Петр Петрович, — конечно, есть увлечения, неправильности, но надо быть и снисходительным, увлечения свидетельствуют о горячности к делу и о той неправильной внешней обстановке, в которой находится дело.
— Вон велели идти,
не дали досказать… —
возразил Захар.
— Что-о? Как
не переедешь? — грозно
возразил Тарантьев. — Нанял, да
не переедешь? А контракт?
— Прожил век и без грамоты, слава Богу,
не хуже других! —
возразил Захар, глядя в сторону.
— Все умрем, кому когда — воля Божья! —
возражает Пелагея Игнатьевна со вздохом. — Кто умирает, а вот у Хлоповых так
не поспевают крестить: говорят, Анна Андреевна опять родила — уж это шестой.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг
возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкапах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря
не валяется: наделают сухариков да с пивом и выпьют!
—
Не надо,
не говори, —
возразил Андрей, — я пойду к нему, когда у меня будет четырехэтажный дом, а теперь обойдусь без него…
— Ты — другое дело, Андрей, —
возразил Обломов, — у тебя крылья есть: ты
не живешь, ты летаешь; у тебя есть дарования, самолюбие, ты вон
не толст,
не одолевают ячмени,
не чешется затылок. Ты как-то иначе устроен…
— У сердца, когда оно любит, есть свой ум, —
возразила она, — оно знает, чего хочет, и знает наперед, что будет. Мне вчера нельзя было прийти сюда: к нам вдруг приехали гости, но я знала, что вы измучились бы, ожидая меня, может быть, дурно бы спали: я пришла, потому что
не хотела вашего мученья… А вы… вам весело, что я плачу. Смотрите, смотрите, наслаждайтесь!..
— Акулина-то! — с удивлением
возразила она. — Как же можно? Что она сделает без меня? Ужин и к завтрему
не поспеет. У меня все ключи.
— Помилуйте, у меня лошадей нет, я
не держу: зачем мне конюшня и сарай? — с живостью
возразил Обломов.
— Как он смеет так говорить про моего барина? —
возразил горячо Захар, указывая на кучера. — Да знает ли он, кто мой барин-то? — с благоговением спросил он. — Да тебе, — говорил он, обращаясь к кучеру, — и во сне
не увидать такого барина: добрый, умница, красавец! А твой-то точно некормленая кляча! Срам посмотреть, как выезжаете со двора на бурой кобыле: точно нищие! Едите-то редьку с квасом. Вон на тебе армячишка, дыр-то
не сосчитаешь!..
—
Не всем же быть писателями. Вот и ты ведь
не пишешь, —
возразил Судьбинский.
— Она
не поверит, —
возразил Штольц.
— Ленивы! —
возразила она с едва приметным лукавством. — Может ли это быть? Мужчина ленив — я этого
не понимаю.
— Какой огород? Какая капуста? Я и знать
не знаю, что вы! — почти грозно
возражал Обломов.
— И нет, и быть
не может! —
возразил Обломов. — Да как же ты одна…
— А черт с ним, кум! У тебя денег-то лопатой
не переворочаешь! —
возражал Тарантьев, тоже немного в тумане, — источник есть верный, черпай только,
не уставай. Выпьем!
— Я хочу с тобой говорить, а
не с Анисьей, —
возразил Обломов. — Зачем ты выдумал такую нелепость?
— Я
не то спрашиваю, —
возразил литератор, — я хотел бы знать: как можно сделаться нищим, стать в это положение? Делается ли это внезапно или постепенно, искренне или фальшиво?..
— Видишь, ведь ты какой уродился! —
возразил Тарантьев. — Ничего
не умеешь сам сделать. Все я да я! Ну, куда ты годишься?
Не человек: просто солома!
— Где же оно? — с досадой
возразил Илья Ильич. — Я его
не проглотил. Я очень хорошо помню, что ты взял у меня и куда-то вон тут положил. А то вот где оно, смотри!
— Шутка
не оправдание такой «ошибки»! —
возразила она строго, обиженная его равнодушием и небрежным тоном. — Мне легче было бы, если б вы наказали меня каким-нибудь жестким словом, назвали бы мой проступок его настоящим именем.
— Как
не воротишь! — сердито
возразил Штольц. — Какие пустяки. Слушай да делай, что я говорю, вот и воротишь!
— Он женится! Хочешь об заклад, что
не женится? —
возразил он. — Да ему Захар и спать-то помогает, а то жениться! Доселе я ему все благодетельствовал: ведь без меня, братец ты мой, он бы с голоду умер или в тюрьму попал. Надзиратель придет, хозяин домовый что-нибудь спросит, так ведь ни в зуб толкнуть — все я! Ничего
не смыслит…
— «Я
не мир, а меч принес», говорит Христос, — с своей стороны
возразил Сергей Иваныч, просто, как будто самую понятную вещь приводя то самое место из Евангелия, которое всегда более всего смущало Левина.
— Разумеется, — перебила она Долли, хотевшую
возразить, — разумеется, я насильно
не удержу его. Я и
не держу.
— Я
не нахожу, — уже серьезно
возразил Свияжский, — я только вижу то, что мы
не умеем вести хозяйство и что, напротив, то хозяйство, которое мы вели при крепостном праве,
не то что слишком высоко, а слишком низко. У нас нет ни машин, ни рабочего скота хорошего, ни управления настоящего, ни считать мы
не умеем. Спросите у хозяина, — он
не знает, что ему выгодно, что невыгодно.
Был промежуток между скачками, и потому ничто
не мешало разговору. Генерал-адъютант осуждал скачки. Алексей Александрович
возражал, защищая их. Анна слушала его тонкий, ровный голос,
не пропуская ни одного слова, и каждое слово его казалось ей фальшиво и болью резало ее ухо.
— Да, я его знаю. Я
не могла без жалости смотреть на него. Мы его обе знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тронуло… — (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли) — его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя… да, да, любя больше всего на свете, — поспешно перебила она хотевшую
возражать Долли, — сделал тебе больно, убил тебя. «Нет, нет, она
не простит», всё говорит он.
— Вот этого я никогда
не понимал, — с горячностью
возразил Левин.
— Позволь мне
не верить, — мягко
возразил Степан Аркадьич. — Положение ее и мучительно для нее и безо всякой выгоды для кого бы то ни было. Она заслужила его, ты скажешь. Она знает это и
не просит тебя; она прямо говорит, что она ничего
не смеет просить. Но я, мы все родные, все любящие ее просим, умоляем тебя. За что она мучается? Кому от этого лучше?
— А я, напротив, уверен, что я прав, —
возразил Аркадий. — И к чему ты притворяешься? Уж коли на то пошло, разве ты сам
не для нее сюда приехал?
— О прошлом вспоминать незачем, —
возразил Базаров, — а что касается до будущего, то о нем тоже
не стоит голову ломать, потому что я намерен немедленно улизнуть. Дайте я вам перевяжу теперь ногу; рана ваша —
не опасная, а все лучше остановить кровь. Но сперва необходимо этого смертного привести в чувство.
— Во мне простое чувство справедливости заговорило, а вовсе
не родственное, —
возразил запальчиво Аркадий. — Но так как ты этого чувства
не понимаешь, у тебя нет этого ощущения, то ты и
не можешь судить о нем.
— Вы знаете поговорку: «Там хорошо, где нас нет», —
возразил Базаров, — притом же вы сами сказали вчера, что вы
не удовлетворены. А мне в голову, точно, такие мысли
не приходят.
— Да кто его презирает? —
возразил Базаров. — А я все-таки скажу, что человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и, когда ему эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что
не стал способен, этакой человек —
не мужчина,
не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него
не вся вышла. Я уверен, что он
не шутя воображает себя дельным человеком, потому что читает Галиньяшку и раз в месяц избавит мужика от экзекуции.
— Я надеюсь, что эти слова ко мне
не относятся, —
возразил с волнением Аркадий, — я надеюсь, что ты
не думаешь расстаться со мной.
— По-моему, —
возразил Базаров, — Рафаэль гроша медного
не стоит, да и они
не лучше его.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, —
возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и
не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
Софрон выслушивал барскую речь со вниманием, иногда
возражал, но уже
не величал Аркадия Павлыча ни отцом, ни милостивцем и все напирал на то, что земли-де у них маловато, прикупить бы
не мешало.
— Уж поверьте мне, Гаврила Антоныч, —
возразил голос толстяка, — уж мне ли
не знать здешних порядков, сами посудите.
Чертопханов дрожал, как в лихорадке; пот градом катился с его лица и, мешаясь со слезами, терялся в его усах. Он пожимал руки Лейбе, он умолял, он чуть
не целовал его… Он пришел в исступление. Жид попытался было
возражать, уверять, что ему никак невозможно отлучиться, что у него дела… Куда! Чертопханов и слышать ничего
не хотел. Нечего было делать: согласился бедный Лейба.
— Я вас
не имею удовольствия знать, —
возразил я. — Почему вы могли заключить…
— Здесь
не место петь, — с твердостию
возразил Куприян, — здесь господская контора.