Неточные совпадения
—
Не говори, Пантелеюшка, —
возразила Аксинья Захаровна. — «
Не надейся на князи и сыны человеческие». Беспременно надо сторожким быть… Долго ль до греха?.. Ну, как нас на службе-то накроют… Суды пойдут, расходы. Сохрани, Господь, и помилуй.
— Нет, Пантелеюшка,
не говори этого, родимой, —
возразила хозяйка и, понизив голос, за тайну стала передавать ему: — Свибловский поп, приходский-то здешний, Сушилу знаешь? — больно стал злобствовать на Патапа Максимыча.
—
Не греши напрасно, братец, —
возразила Манефа. — Мало ль чего люди
не наплетут! Какое питье, когда жевать нечего, одеться
не во что!
— А зачем черной рясой пугала? —
возразила Фленушка. — Нашла чем пригрозить!.. Скитом да небесным женихом!.. Эка!.. Так вот он и испугался!.. Как же!.. Властен он над скитами, особенно над нашей обителью. В скиту от него
не схоронишься. Изо всякой обители выймет, ни одна игуменья прекословить
не посмеет. Все ему покоряются, потому что — сила.
— Я тебе сказываю, что разумен, —
возразил Патап Максимыч. — Аль
не веришь отцу?
— Спросту!.. Как же!.. —
возразил Патап Максимыч. — Нет, у ней что-нибудь да есть на уме. Ты бы из нее повыпытала, может, промолвится. Только
не бранью, смотри,
не попреками. Видишь, какая нравная девка стала, тут грозой ничего
не поделаешь… Уж
не затеяно ли у ней с кем в скиту?
— Сохрани тебя Господи и помилуй!.. —
возразила Фленушка. — Говорила тебе и теперь говорю, чтоб про это дело, кроме меня, никто
не знал.
Не то быть беде на твоей голове.
— Что ты, окстись! —
возразила Никитишна. — Ведь у лося-то, чай, и копыто разделенное, и жвачку он отрыгает. Макария преподобного «житие» читал ли? Дал бы разве Божий угодник лося народу ясти, когда бы святыми отцами
не было того заповедано… Да что же про своих-то ничего
не скажешь? А я, дура,
не спрошу. Ну, как кумушка поживает, Аксинья Захаровна?
— Меня
не проведешь — вдоль и поперек тебя знаю, —
возразила Аграфена Петровна. — Либо неможется, да скрыть хочешь, либо на уме что засело.
— Охмелеет он, Максимыч, осрамит при гостях наши головы.
Не знаешь, каков он во хмелю живет? —
возражала Аксинья Захаровна.
— Это
не беда. Долго ль приобыкнуть! —
возразил Снежков. — Нет уж, вы напрямик скажите, Патап Максимыч, можно нам надеяться аль
не можно?
— Хоть убей — в толк
не возьму, —
возразил Патап Максимыч. — Про какие же сто тысяч поминаешь?
— Жирно, брат, съест! —
возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это дело и толковать.
Не подходящее, совсем пустое дело!.. Как же это? Будь он хоть патриарх, твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а в половине… На что это похоже?.. За что?
— Дерево-то пускай его Божье, а волки-то чьи? —
возразил Патап Максимыч. — Как мы заночевали в лесу, набежало проклятого зверья видимо-невидимо — чуть
не сожрали: каленый нож им в бок. Только огнем и оборонились.
— Как же
не кладет? —
возразил Артемий. — Зарывает!.. Господь в землю и золото, серебро, и всяки дорогие камни тайной силой своей зарывает. То и есть Божий клад… Золото ведь из земли же роют, а кто его туда положил?.. Вестимо — Бог.
— Как
не может быть? —
возразил Патап Максимыч. — Я тебе говорю, что песок из земли накопан…
— Да перестаньте, пожалуйста, говорить про это, матушка, —
возразила Марья Гавриловна. — На уме у меня
не было сетовать на Патапа Максимыча. Скажите-ка лучше, девицы наши как поживают, Настя с Парашей?
— Я-то тут при чем? —
возразила Марья Гавриловна. — Для дочерей
не сделает, для сестры больной
не сделает, а для меня-то с какой же стати?
— Отобьешься тут!.. Как же!.. —
возразил Патап Максимыч. — Тут на каждого из нас, может, десятка по два зверья-то было… Стуколову спасибо — надоумил огонь разложить… Обложились кострами. На огонь зверь
не идет — боится.
—
Не стерпеть, Максимыч, воля твоя, —
возразила Аксинья Захаровна. — Ведь я мать, сам рассуди… Ни корова теля, ни свинья порося в обиду
не дадут… А мне за девок как
не стоять?
— По моему разуму,
не след бы ему, батька, допрежь поры говорить, —
возразила Аксинья Захаровна.
— Какие же соблазны, матушка?.. Кажись, от Москвы соблазнов никогда
не бывало, —
возразил Василий Борисыч, зорко посматривая на Манефу.
— Это, матушка, вы сказали несправедливо, —
возразил Василий Борисыч. —
Не было Софрону московского избранья. Сам в епископы своей волей втесался… Нашего согласия ему дадено
не было… Да ноне в Москве его и принимать перестали.
— Полно, Сергей Андреич!.. Что пустое городить-то? — с недовольством
возразил Патап Максимыч. —
Не таков человек, чтоб его беречись…
— Как
не сделают? —
возразила Марья Гавриловна. — Про Иргиз поминали вы, а в Казани я знаю купчиху одну, Замошникова пó муже была. Овдовевши, что мое же дело, поехала она на Иргиз погостить. Там в Покровском монастыре игуменья, матушка Надежда, коли слыхали, теткой доводилась ей…
— Зачем? —
возразила Манефа. — Наш городок махонький, а в нем боле сотни купцов наберется… А много ль, вы думаете, в самом деле из них торгует?.. Четверых
не сыщешь, остальные столь великие торговцы, что перед новым годом бьются, бьются, сердечные, по миру даже сбирают на гильдию. Кто в долги выходит, кто последнюю одежонку с плеч долой, только б на срок записаться.
— Куда вам с пароходами, сударыня! —
возразила Манефа. — И мужчине
не всякому такое дело к руке приходится.
— Как
не поют, матушка? —
возразил Василий Борисыч. — Поют — они ведь Божественного смысла исполнены, пристойно петь их за трапезой.
— А ты в лесу-то схоронишься, да обходом к ней, еретице, —
возразила Устинья. — Нет, любезный, меня на бобах
не проведешь… Вместе пойдем.
— Этого я
не говорил, Патап Максимыч, —
возразил Василий Борисыч. — Как же можно сказать, что бес все делает?.. Добра никогда он творити
не может и правды такожде… Где зло, где неправда, там уж, конечно, дело
не наше, его.
— Гневить Бога вам нечего, —
возразил Василий Борисыч. — Посмотрели бы вы, как по другим-то местам люди живут,
не стали б хаить да хулить свою сторону…
— Сторона наша плохая, хлеба недороды, иной год до Рождества своего хлеба
не хватит, —
возразил удельный голова.
— Нет, —
возразил Василий Борисыч. — Нет, нет, оборони Боже!.. Пущай их по городам разводят… Фабричный человек — урви ухо [Плут.], гнилая душа, а мужик — что куколь: сверху сер, а внутри бел… Грешное дело фабриками его на разврат приводить… Да и то сказать, что на фабриках-то крестьянскими мозолями один хозяин сыт. А друго дело то, что фабрика у нас без немца
не стоит, а от этой саранчи крещеному человеку надо подальше.
— Да где они, где? — с жаром
возразила Манефа. — Укажи, назови хоть одного. Нынче, друг мой Василий Борисыч, ревностных-то по бозе людей мало — шатость по народу пошла…
Не Богу, мамоне всяк больше служит,
не о душе, о кармане больше радеют… Воистину, как древле Израиль в Синайской пустыне — «Сотвориша тельца из злата литого и рекоша: сей есть Бог».
— Этого, друг мой,
не говори. Далеко
не повсюду, —
возразила Манефа. — Который народ посерее, тот об австрийских и слышать
не хочет, новшеств страшится… И в самом деле, как подумаешь: ни мало ни много двести лет
не было епископского чина, и вдруг ни с того ни с сего архиереи явились… Сумнительно народу-то, Василий Борисыч… Боятся, опасаются… Души бы
не погубить, спасенья
не лишиться бы!..
— А нам-то, по-твоему, без пения быть? — с жаром
возразила Таисея. — Без Варвары на клиросе как запоют?.. Кто в лес, кто по дрова?.. Сама знаешь, сколь было соблазна, когда хворала она… А я-то для вас и гроша, должно быть,
не стою?.. А кем обитель вся держится?.. У кого на вас есть знакомые благодетели?.. Через кого кормы, и доходы, и запасы?.. Слава Богу, тридцать годов игуменствую — голодные при мне
не сидели…
Не меня ль уж к Самоквасовым-то в читалки послать? — с усмешкой она примолвила.
— В уме ль ты, Фленушка?.. — с жаром
возразила Манефа. — Точно
не знаешь, что пение Марьей только у нас и держится?.. Отпусти я ее, такое пойдет козлогласование, что зажми уши да бегом из часовни… А наша обитель пением и уставной службой славится… Нет, Марью нельзя, и думать о том нечего…
— А для че
не носить? —
возразил Петр Степаныч. — Чаще бы взглядывала, чаще б дружка вспоминала.
— А чем же
не муж?.. Какого еще тебе черта?.. —
возразил Самоквасов.
— Как же, матушка,
не спросились? —
возразил Василий Борисыч. — На московском соборе от вас было двое послов: старец Илия улангерский да отец Пафнутий, керженского Благовещенского монастыря строитель и настоятель.
— Так вам и поверили! —
возразила Фленушка, отодвигаясь от Параши и давая возле нее место Василью Борисычу. —
Не беседу с нами хотелось вам беседовать, захотелось подслушать, о чем меж собой девицы говорят по тайности. Знаем вы вас!
— Где найдется? —
возразила Манефа. — Ведь его надо в хорошую обитель пристроить,
не там, где гульба да пьянство, а на ужине, опричь хлеба куска, и на стол ничего
не кладут…
— Да
не беспокойтесь, матушка, —
возразил Василий Борисыч. — Ох, искушение!.. Я уж, сказать по правде, и
не рад… Много вам беспокойства от меня будет.
— Зачем в кабаке? —
возразил ямщик. — Только
не жалей целкачей, так Феклист Митрич сам-от в подклет переберется, а верхни горницы тебе предоставит. А горницы у него важные!.. Во всех
не бывал, хвастать
не стану, а говорят, почище да приборней городнических будут.
— Чтой-то ты, крестный? —
возразил Сергей Андреич. — Возможно ль тебе у меня
не в дому ночевать!.. На всех хватит места. Хочешь, спальню свою уступлю? Нам с женой другое место найдется.
— Как
не подходит? Ко мне-то больше всего и подходит, —
возразил Чапурин.
— Ну уж и дó смерти!.. Чать,
не чужие, —
возразила Параша.
Неточные совпадения
«Он совсем дурак! — подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу
не позволить!» И вслед за таким размышлением так
возразил ему вслух:
— Да я их отпирал, — сказал Петрушка, да и соврал. Впрочем, барин и сам знал, что он соврал, но уж
не хотел ничего
возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он тот же час разделся и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые
не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
— А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся… —
возразила старуха, да и
не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать, что он на это скажет.
— Я, конечно,
не мог собрать стольких сведений, так как и сам человек новый, — щекотливо
возразил Петр Петрович, — но, впрочем, две весьма и весьма чистенькие комнатки, а так как это на весьма короткий срок… Я приискал уже настоящую, то есть будущую нашу квартиру, — оборотился он к Раскольникову, — и теперь ее отделывают; а покамест и сам теснюсь в нумерах, два шага отсюда, у госпожи Липпевехзель, в квартире одного моего молодого друга, Андрея Семеныча Лебезятникова; он-то мне и дом Бакалеева указал…
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей
возразить, но презрительно замолчал. —
Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что
не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я
не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!