Неточные совпадения
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, —
возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело —
не взыщите, ваше благородие, на слове, а только как есть вы баре, так барскую руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить
не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
— Эва-ся нет!.. Как нет!.. Мы доподлинно знаем, что есть, —
возражали ему с явными улыбками недоверия. — Это господа, значит, только нам-то казать
не хотят, а что есть, так это точно, что есть! Мы уж известны в том!
Мужики же в ответ им говорили, что пущай генерал покажет им свою особую грамоту за царевой печатью, тогда ему поверят, что он точно послан от начальства, а
не от арб, а адъютанту на все его доводы
возражали, что по их мужицкому разуму прежняя барщина и личный труд, к какому их теперь обязывают, выходит все одно и то же.
— Извините, monsieur Корытников, немножко
не понимаю, — недоумевая,
возразил Хвалынцев. — Зачем же это в честь барона?
— Да мы
не снежковские — мы с Чурилова погоста, —
возразил другой зипун. — Нам-то что!
— Нет, вижу-с и узнал-с, —
возразил Ардальон. — А руки
не подаю — потому терпеть
не могу этих барских замашек! На кой вы черт перчатки-то напялили? аристократизмом, что ли, поразить нас вздумали? ась?
— Ну-у, где выдрать! — солидно
возразил учитель, — теперь и вообще-то
не дерут, а тут еще ученик на выпуске. Разве так что-нибудь… в карцер посадят на недельку, и только.
— Ну, я хоть и мал да крепок, —
возразил он весьма внушительным тоном, — и меня застращивать да запугивать нечего! Расправа, о которой вы говорите, будет для господина Подвиляньского пожалуй что поубыточнее, чем для меня! Но… я, во всяком случае, извиняться
не стану, и сколь ни находит это глупым господин Полояров, предпочитаю дуэль и принимаю ваш вызов.
— Нет, уж пить вместе с господином Подвиляньским мы
не станем, — сухо и резко
возразил Устинов. — Довольно с него и этой чести, что я
не отказываюсь от его вызова.
— Ничуть
не вздор, —
возразила та, — мы действительно поляки.
— Ну, уж нет! Этого
не будет! — опять-таки решительным тоном
возразил Петр Петрович. — Гостя, каков бы он ни был, в моем доме оскорблять
не позволю, потому что он гость мой.
— Экая важность, что у него! —
возразила девушка, успевшая уже оправиться и даже несколько успокоиться и облегчить себя тем, что отец так мягко встретил ее. — Что у него, что в другом месте, —
не все ли равно? А зачем притесняешь меня? Кабы ты больше уважал мои человеческие права, я бы
не ушла от тебя. А ушедши, куда же мне было деваться? Конечно, к Полоярову, потому мы друзья с ним.
— Ваше преосвященство, —
возразил губернатор, — моему сердцу жаль его, может,
не менее, чем вам; но… сердце человека должно молчать там, где действует неуклонный долг администратора.
— Своевременно узнаете, — спокойно
возразил Полояров. — Нам нужно будет поговорить ладком, по-божьи, чтобы толком кончить. Прикажите-ка никого
не принимать, пока я здесь.
—
Не то же, да похоже, —
возразил сбитый с пункта Калистрат Стратилактович.
— За что ж им свою-то веру обижать? —
возразил он. — Они, напротив того, блюдут свою веру-то; им
не стать обижать ее.
— Рецепт
не особенно сложен, —
возразил Хвалынцев, — и был бы очень даже хорош, если бы сердце
не шло часто наперекор рассудку, вот, как у меня, например, рассудок говорит: поезжай в Петербург, тебе, брат, давно пора, а сердце, быть может, просит здесь остаться. Что вы с ним поделаете! Ну и позвольте спросить вас, что бы вы сделали, если бы, выйдя замуж да вдруг… ведь всяко бывает! — глубоко полюбили бы другого?
— Как запрещены? Этого быть
не может! —
возразил удивленный Хвалынцев. — Запретить их мог тот, кто разрешал, а Высочайшего повеления
не было.
— Что за церемонии, помилуйте! Мы ведь
не аристократы какие, — беззастенчиво
возразил Полояров. — Что на душе, то и на деле.
Власти на это
возражают, что хотя и точно депутаты арестованы, только никак
не по их распоряжению, что они, власти, тут ровно ни при чем и
не знают даже, как и кем произведены аресты депутатов, и что, наконец, если они и арестованы, то отнюдь
не как депутаты, а как зачинщики и что поэтому пусть господа студенты пожалуйста нимало
не тревожатся и сделают такое одолжение — удалятся во двор и продолжают свои прения.
Разное начальство и власти, конные и пешие, стояли около этих двух групп и горячо о чем-то спорили, убеждали, доказывали, то принимаясь грозить, то вдруг увещевать; властям
возражали — и власти снова начинали горячиться и снова грозить, но угрозы их встречались или равнодушием, или смехом; власти терялись, опять приступали к заявлениям своей любви и симпатии к «молодому поколению», молодое поколение на любовь
не поддавалось, и потому власти опять-таки выходили из себя.
—
Не оставлю! — спокойно
возразил Свитка. — Прежде всего — это глупо!.. Что за неуместное донкихотство!..
— Ну, а кого ж бы вы особенно удивили, если бы были с ними? — с дружеской улыбкой
возразил Свитка. — Эх, господин Хвалынцев! Донкихотство вещь хорошая, да только
не всегда!.. Я возмущен, может быть,
не менее, но… если мстить, то мстить разумнее, — прибавил он шепотом и очень многозначительно. — Быть бараном в стаде еще
не велика заслуга, коли в человеке есть силы и способность быть вожаком.
— Ну-ну, это другой вопрос! —
возразил студент. — Без сожаления…
не скажу.
— Это-то понять
не трудно; но
не понимаю одного: откуда вы-то все это знаете и притом с такою точностью? —
возразил озадаченный Хвалынцев.
— Да ведь и я ничего
не знаю, и тоже ни во что
не посвящен, —
возразил студент.
— Это-то понять
не мудрено, —
возразил студент, — но вы мне указываете на лиц, посвященных и непосвященных. Во что посвященных, — вопрос? Я-то сам, я лично, повторяю вам, ровно еще ни во что
не считаю себя посвященным.
— Но эти татары еще только вчера освободили двадцать миллионов рабов, и своих татарских, и ваших польских! —
возразил, задетый за живое, Хвалынцев. В глубине души он
не мог
не сознаться, что графиня сильно задела его русское самолюбие.
— Польских? — изумленно
возразила она и с гордым достоинством отрицательно покачала головой. — Вы ошибаетесь, вы
не знаете истории: в Польше, слава Богу, давно уже нет рабов. В Польше крестьяне лично свободны.
Студент благодаря своему всероссийско полному неведению ничего
не сумел
возразить ей на это. Ему было только больно и горько слушать упреки этой женщины, и слушая их, он все-таки
не мог
не любоваться ею,
не мог
не сознавать в ней какого-то превосходства, которое дает человеку его возвышенное и гордое страдание.
— Правительство уже бессильно! — с шумом
возражали ему с разных сторон. — Разве недостаточно доказательств хоть бы в студентской истории? Разве все эти стеснительные меры
не доказательство слабости?
— Но ведь народ в Малороссии… — снова попытался было
возразить Хвалынцев, но поручик
не дал ему даже досказать и заговорил еще с бóльшим жаром!
— Но вопрос в том, захотят ли поляки нашего участия? —
возразил Хвалынцев. — У нас к ним одно сочувствие и ни тени ненависти. Но я знаю по трехлетнему университетскому опыту, поляки всегда чуждались нас; у них всегда для нас одно только сдержанное и гордое презрение; наконец, сколько раз приходится слышать нам от поляков слова злорадства и ненависти
не к правительству, но к нам, к России, к русскому народу, так нуждаются ли они в нашем сочувствии?
— Время своим чередом, а успокоения, пожалуй, что и
не нужно теперь, —
возразил Колтышко. — Будут составляться кружки, тайные братства, потайная пресса будет давать направление — и для того, и для другого есть уже достаточно подготовленных деятелей, — стало быть, пропаганда пойдет своей дорогой, если еще даже
не сильнее. А дело это, кроме пробного шара, неожиданно дало теперь еще и положительные, хорошие результаты: оно озлобило молодежь, во-первых, во-вторых, — общественное мнение…
— Вы равнодушны, да мы-то
не равнодушны! —
возразил Бейгуш.
— Далеко
не мечты и
не намерения, —
возразил он. — Я уже поступил… Я и теперь, можно сказать, считаюсь на службе… Я уже зачислен в N-ский полк.
— Все это так легко только говорить, —
возразил он, видимо стараясь придать словам своим и серьезность и значительность, — но что сделано, то сделано, и назад его
не вернешь!.. Это уж теперь зависит
не от моей воли, Татьяна Николаевна!
Такая неожиданная выходка, ничем
не вызванная со стороны Стрешневой, показалась ей по меньшей мере очень странною. Она уже готовилась
возразить, что, по ее мнению, в книжном магазине, ради его собственных выгод, должны быть всякие книги, а на выбор для чтения той или другой из них едва ли можно налагать такие условия, как вдруг в эту самую минуту с порога смежной комнаты громко раздался приятно удивленный голос...
Благоприобретов, нисколько
не стесняясь, заметил на это Лидиньке, что она сказала глупость, но Лидинька с апломбом
возразила ему, что она только последовательна.
— По-моему выходит только то, что если я чего
не знаю, то о том и спорить
не буду! — обидчиво вставая с места,
возразил поручик. — Я поляк, я патриот, и говорю это открыто и громко, а потому мне дорогá каждая строка моего народного поэта.
— В Лондоне шрифты и бумага лучше, —
возразил Полояров, — и притом здесь, в этом подлом обществе, ты ни у черта
не достанешь в кредит такого количества бумаги, да и подозрение, пожалуй, возникнет: для чего, мол, понадобилось вдруг столько бумаги?
— Да зачем же непременно вашу? —
возразила Затц; — ведь есть же еще три свободные комнаты: Лубянская может занять под себя хоть любую. Она ведь тоже из наших… Что ж!.. А я с своей стороны
не прочь, пожалуй, чтоб и она жила. Ведь мы здесь живем коммуной, на равных основаниях, и друг другу ничем
не обязаны, — пояснила она Нюточке, и вслед за тем обратилась ко всем вообще. — Так как, господа? Принимаете, что ли, новую гражданку?
— Да, но могу ли я связывать себя, когда отчизна
не сегодня-завтра может потребовать меня к делу? — с видом благородного достоинства
возразил Бейгуш.
— А может, эта корреспонденция касается еще более важных и более общих интересов, чем ваши? — загадочно и веско
возразил Полояров. — Вы думаете, что весь мир только в ваших одних интересах и заключается?.. Но я повторяю вам, что я
не мог и даже… просто
не имел права оставить без известных соображений это письмо.
— Какой донос, наконец? — уже
не без прорывавшейся досады
возразил Устинов.
— Да я
не дальше как две минуты назад была триста в выигрыше! —
возражала она.
— А я
не хочу, — решительно
возразил ей супруг.
— Нет, по любви! —
не без самохвальной горделивости
возразил поручик.
И если бы кто-нибудь вдруг
возразил ему, что «послушай-ка, брат, Ардальон, ведь ты это все врешь и выдумываешь», то он
не на шутку оскорбился бы и горячо стал бы вступаться за истину, ибо сам был теперь уже твердо убежден, что все это чистая истина, все это точно было, все это он говорил и все это с ним делали.