Неточные совпадения
Но
говорят,
вы нелюдим...
Вставая с первыми лучами,
Теперь она в поля спешит
И, умиленными очами
Их озирая,
говорит:
«Простите, мирные долины,
И
вы, знакомых гор вершины,
И
вы, знакомые леса;
Прости, небесная краса,
Прости, веселая природа;
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует…
Прости ж и ты, моя свобода!
Куда, зачем стремлюся я?
Что мне сулит судьба моя...
— Ах, что
вы это
говорите, Софья Ивановна! — сказала дама приятная во всех отношениях и всплеснула руками.
Пономарев, бестия, так раскланивался,
говорит: «Для
вас только, всю ярмарку,
говорит, обыщите, не найдете такого».
— Управитель так и оторопел,
говорит: «Что
вам угодно?» — «А!
говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— Стыдно
вам и
говорить такую сумму!
вы торгуйтесь,
говорите настоящую цену!
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, — зачем
вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай,
говорит пословица.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я не знаю,
говорит, что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы
вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Да я и не
говорю, чтобы все это
вы исполнили, а по возможности, что можно.
— Еще я хотел
вас попросить, чтобы эта сделка осталась между нами, —
говорил Чичиков, прощаясь.
Он один не изменялся в постоянно ровном характере и всегда в подобных случаях имел обыкновение
говорить: «Знаем мы
вас, генерал-губернаторов!
— Да я не
говорю об
вас, как будто, кроме
вас, никого нет.
— Мне нужно с
вами поговорить об деле.
Вы несколько раз приказывали мне откровенно
говорить.
«Чтоб
вас черт побрал всех, кто выдумал эти балы! —
говорил он в сердцах.
— Ах, Павел Иванович, Павел Иванович! —
говорил старик Муразов, качая <головою>. — Как
вас ослепило это имущество! Из-за него
вы и бедной души своей не слышите!
Говорю-с
вам это по той причине, что генерал-губернатор особенно теперь нуждается в таких людях; и
вы, мимо всяких канцелярских повышений, получите такое место, где не бесполезна будет ваша жизнь.
— Нет, ваше сиятельство, я не насчет того
говорю, чтобы я знал что-нибудь такое, чего
вы не знаете.
— Да не найдешь слов с
вами! Право, словно какая-нибудь, не
говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама не ест сена, и другим не дает. Я хотел было закупать у
вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом...
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе не почитал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с
вами, он обходился вновь по-дружески и даже
говорил: «Ведь ты такой подлец, никогда ко мне не заедешь».
— Что
вы говорите! — вскрикнул Чичиков, оторопев.
— По две копеечки пристегну, извольте. Сколько их у
вас?
Вы, кажется,
говорили семьдесят?
— Ну, вот
вам еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь, что я сижу возле Манилова и
говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным!
Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
— Вправду! — подхватил с участием Чичиков. — И
вы говорите, что у него, точно, люди умирают в большом количестве?
— Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, —
говорил Платонов, указывая на поля. —
Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный. У другого в пятнадцать лет не поднялся <бы> так, а у него в восемь вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.
—
Вы, матушка, — сказал он, — или не хотите понимать слов моих, или так нарочно
говорите, лишь бы что-нибудь
говорить… Я
вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги.
Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?
«Душечка барыня, —
говорит мне, —
вы бледны как смерть».
Чтобы как-нибудь от них отделаться, он и
говорит: «
Вы бы, господа, заехали к княжому управителю немцу: он недалеко отсюда и
вас ждет».
Никогда он не
говорил: «
вы пошли», но: «
вы изволили пойти», «я имел честь покрыть вашу двойку» и тому подобное.
— Ах, Павел Иванович! позвольте мне с
вами наконец
поговорить.
Вас нигде не встретишь. Я был несколько раз — все
вас нет и нет.
— Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого, как
говорит пословица; как наладили на два, так не хотите с них и съехать.
Вы давайте настоящую цену!
— Я хотел было
поговорить с
вами об одном дельце.
«Голубушка барыня, —
говорит мне Машка, — посмотрите в зеркало:
вы бледны».
— Ведь я тебе на первых порах объявил. Торговаться я не охотник. Я тебе
говорю опять: я не то, что другой помещик, к которому ты подъедешь под самый срок уплаты в ломбард. Ведь я
вас знаю всех. У
вас есть списки всех, кому когда следует уплачивать. Что ж тут мудреного? Ему приспичит, он тебе и отдаст за полцены. А мне что твои деньги? У меня вещь хоть три года лежи! Мне в ломбард не нужно уплачивать…
Дело устроено было вот как: как только приходил проситель и засовывал руку в карман, с тем чтобы вытащить оттуда известные рекомендательные письма за подписью князя Хованского, как выражаются у нас на Руси: «Нет, нет, —
говорил он с улыбкой, удерживая его руки, —
вы думаете, что я… нет, нет.
— «Нет, Алексей Иванович, позвольте, позвольте, я не согласен с тем, что
вы говорите, что мужик Чичикова убежит.
— Позвольте, Петр Петрович: прежде чем
говорить об этом Чичикове, позвольте
поговорить собственно о
вас. Скажите мне: сколько, по вашему заключению, было бы для
вас удовлетворительно и достаточно затем, чтобы совершенно выпутаться из обстоятельств?
— Что
вы говорите? Да ложное-то завещание кто смастерил?
— Не я-с, Петр Петрович, наложу-с <на>
вас, а так как
вы хотели бы послужить, как
говорите сами, так вот богоугодное дело. Строится в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь
вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да с книгой в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея
вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.
— А, херсонский помещик, херсонский помещик! — кричал он, подходя и заливаясь смехом, от которого дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки. — Что? много наторговал мертвых? Ведь
вы не знаете, ваше превосходительство, — горланил он тут же, обратившись к губернатору, — он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, — я тебе
говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, — я бы тебя повесил, ей-богу, повесил!
Слушаю
вас, потому что Бога хочу слушаться, а не людей, и так как Бог устами лучших людей только
говорит.
— Нет, Павел Иванович, нет,
вы гость, —
говорил Манилов, показывая ему рукою на дверь.
— Да я, знаете, так, к слову
говорю; а впрочем, желаю
вам всякого счастия и веселой дороги.
— Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот
вы, например, другое дело! —
вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе
говорила?
— От княгини Лиговской; дочь ее больна — расслабление нервов… Да не в этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я
вам советую быть осторожнее. Княгиня мне
говорила нынче, что она знает, что
вы стрелялись за ее дочь. Ей все этот старичок рассказал… как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки с Грушницким в ресторации. Я пришел
вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся,
вас ушлют куда-нибудь.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли
вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем
говорил шутя.
Говорите, что
вас удерживает?..
— А мне нужно с
вами поговорить очень серьезно.
— Теперь ваша очередь торжествовать! — сказал я, — только я на
вас надеюсь:
вы мне не измените. Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину… Не
говорите ей обо мне ни слова; если она спросит, отнеситесь обо мне дурно.
— Помилуйте, —
говорил я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли
вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный:
вы думаете, что он не догадывается, что
вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам
говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…