Неточные совпадения
Я то есть тогда не сказался, что это я самый и есть; а «от Парфена, дескать, Рогожина»,
говорит Залёжев, «
вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять».
— И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как
говорить по-русски не забыл. Вот с
вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо
говорю». Я, может, потому так много и
говорю. Право, со вчерашнего дня все
говорить по-русски хочется.
Ну вот, я
вам говорю, верьте не верьте, на эшафот всходил — плакал, белый как бумага.
«
Вы,
говорит, не пустите ее к вашим дочерям?» Ну!
Так по взгляду моему на
вас говорю.
— Благодарю
вас, генерал,
вы поступили со мной как чрезвычайно добрый человек, тем более что я даже и не просил; я не из гордости это
говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня, правда, давеча позвал Рогожин.
— Принять?
Вы говорите, его принять, теперь, сейчас? — И генеральша изо всех сил выкатила свои глаза на суетившегося пред ней Ивана Федоровича.
— Он хорошо
говорит, — заметила генеральша, обращаясь к дочерям и продолжая кивать головой вслед за каждым словом князя, — я даже не ожидала. Стало быть, все пустяки и неправда; по обыкновению. Кушайте, князь, и рассказывайте: где
вы родились, где воспитывались? Я хочу все знать;
вы чрезвычайно меня интересуете.
— Почему? Что тут странного? Отчего ему не рассказывать? Язык есть. Я хочу знать, как он умеет
говорить. Ну, о чем-нибудь. Расскажите, как
вам понравилась Швейцария, первое впечатление. Вот
вы увидите, вот он сейчас начнет, и прекрасно начнет.
— Да что
вы загадки-то
говорите? Ничего не понимаю! — перебила генеральша. — Как это взглянуть не умею? Есть глаза, и гляди. Не умеешь здесь взглянуть, так и за границей не выучишься. Лучше расскажите-ка, как
вы сами-то глядели, князь.
— Счастлив!
Вы умеете быть счастливым? — вскричала Аглая. — Так как же
вы говорите, что не научились глядеть? Еще нас поучите.
— И философия ваша точно такая же, как у Евлампии Николавны, — подхватила опять Аглая, — такая чиновница, вдова, к нам ходит, вроде приживалки. У ней вся задача в жизни — дешевизна; только чтоб было дешевле прожить, только о копейках и
говорит, и, заметьте, у ней деньги есть, она плутовка. Так точно и ваша огромная жизнь в тюрьме, а может быть, и ваше четырехлетнее счастье в деревне, за которое
вы ваш город Неаполь продали, и, кажется, с барышом, несмотря на то что на копейки.
— Коли
говорите, что были счастливы, стало быть, жили не меньше, а больше; зачем же
вы кривите и извиняетесь? — строго и привязчиво начала Аглая, — и не беспокойтесь, пожалуйста, что
вы нас поучаете, тут никакого нет торжества с вашей стороны. С вашим квиетизмом можно и сто лет жизни счастьем наполнить.
Вам покажи смертную казнь и покажи
вам пальчик,
вы из того и из другого одинаково похвальную мысль выведете, да еще довольны останетесь. Этак можно прожить.
— За что ты все злишься, не понимаю, — подхватила генеральша, давно наблюдавшая лица говоривших, — и о чем
вы говорите, тоже не могу понять. Какой пальчик и что за вздор? Князь прекрасно
говорит, только немного грустно. Зачем ты его обескураживаешь? Он когда начал, то смеялся, а теперь совсем осовел.
— Видели? — вскричала Аглая. — Я бы должна была догадаться! Это венчает все дело. Если видели, как же
вы говорите, что все время счастливо прожили? Ну, не правду ли я
вам сказала?
Я очень хорошо знаю, что про свои чувства
говорить всем стыдно, а вот
вам я
говорю, и с
вами мне не стыдно.
Кроме того, что
вы очень хороши собой, на
вас смотришь и
говоришь: «У ней лицо, как у доброй сестры».
Вы ведь на меня не сердитесь, что я это так
говорю?
И не подумайте, что я с простоты так откровенно все это
говорил сейчас
вам про ваши лица; о нет, совсем нет!
—
Вы слышали давеча, как Иван Федорович
говорил, что сегодня вечером все решится у Настасьи Филипповны,
вы это и передали! Лжете
вы! Откуда они могли узнать? Кто же, черт возьми, мог им передать, кроме
вас? Разве старуха не намекала мне?
—
Вам лучше знать, кто передал, если
вам только кажется, что
вам намекали, я ни слова про это не
говорил.
— Я
говорю правду, — отвечал князь прежним, совершенно невозмутимым тоном, — и поверьте: мне очень жаль, что это производит на
вас такое неприятное впечатление.
— Да за что же, черт возьми! Что
вы там такое сделали? Чем понравились? Послушайте, — суетился он изо всех сил (все в нем в эту минуту было как-то разбросано и кипело в беспорядке, так что он и с мыслями собраться не мог), — послушайте, не можете ли
вы хоть как-нибудь припомнить и сообразить в порядке, о чем
вы именно там
говорили, все слова, с самого начала? Не заметили ли
вы чего, не упомните ли?
— Я
вам сейчас принесу. У нас всей прислуги кухарка да Матрена, так что и я помогаю. Варя над всем надсматривает и сердится. Ганя
говорит,
вы сегодня из Швейцарии?
— Приготовляется брак, и брак редкий. Брак двусмысленной женщины и молодого человека, который мог бы быть камер-юнкером. Эту женщину введут в дом, где моя дочь и где моя жена! Но покамест я дышу, она не войдет! Я лягу на пороге, и пусть перешагнет чрез меня!.. С Ганей я теперь почти не
говорю, избегаю встречаться даже. Я
вас предупреждаю нарочно; коли будете жить у нас, всё равно и без того станете свидетелем. Но
вы сын моего друга, и я вправе надеяться…
—
Вы знаете, что мы уж целый месяц почти ни слова не
говорим. Птицын мне про все сказал, а портрет там у стола на полу уж валялся; я подняла.
— Князь, — обратилась к нему вдруг Нина Александровна, — я хотела
вас спросить (для того, собственно, и попросила
вас сюда), давно ли
вы знаете моего сына? Он
говорил, кажется, что
вы только сегодня откуда-то приехали?
— Я ничего за себя и не боялась, Ганя, ты знаешь; я не о себе беспокоилась и промучилась всё это время.
Говорят, сегодня всё у
вас кончится? Что же, кончится?
— Да и я бы насказал на вашем месте, — засмеялся князь Фердыщенке. — Давеча меня ваш портрет поразил очень, — продолжал он Настасье Филипповне, — потом я с Епанчиными про
вас говорил… а рано утром, еще до въезда в Петербург, на железной дороге, рассказывал мне много про
вас Парфен Рогожин… И в ту самую минуту, как я
вам дверь отворил, я о
вас тоже думал, а тут вдруг и
вы.
— Ардалион Александрович,
говорят, что
вы нуждаетесь в отдыхе! — вскрикнула Настасья Филипповна с недовольною и брезгливою гримаской, точно ветреная дурочка, у которой отнимают игрушку.
— Нет? Нет!! — вскричал Рогожин, приходя чуть не в исступление от радости, — так нет же?! А мне сказали они… Ах! Ну!.. Настасья Филипповна! Они
говорят, что
вы помолвились с Ганькой! С ним-то? Да разве это можно? (Я им всем
говорю!) Да я его всего за сто рублей куплю, дам ему тысячу, ну три, чтоб отступился, так он накануне свадьбы бежит, а невесту всю мне оставит. Ведь так, Ганька, подлец! Ведь уж взял бы три тысячи! Вот они, вот! С тем и ехал, чтобы с тебя подписку такую взять; сказал: куплю, — и куплю!
— Да, наболело. Про нас и
говорить нечего. Сами виноваты во всем. А вот у меня есть один большой друг, этот еще несчастнее. Хотите, я
вас познакомлю?
— Повиниться-то?.. И с чего я взял давеча, что
вы идиот!
Вы замечаете то, чего другие никогда не заметят. С
вами поговорить бы можно, но… лучше не
говорить!
— Я не про это
говорю, — пробормотал Ганя, — а кстати, скажите мне, как
вы думаете, я именно хочу знать ваше мнение: стоит эта «мука» семидесяти пяти тысяч или не стоит?
— Ну так знайте ж, что я женюсь, и теперь уж непременно. Еще давеча колебался, а теперь уж нет! Не
говорите! Я знаю, что
вы хотите сказать…
— Да я удивляюсь, что
вы так искренно засмеялись. У
вас, право, еще детский смех есть. Давеча
вы вошли мириться и
говорите: «Хотите, я
вам руку поцелую», — это точно как дети бы мирились. Стало быть, еще способны же
вы к таким словам и движениям. И вдруг
вы начинаете читать целую лекцию об этаком мраке и об этих семидесяти пяти тысячах. Право, всё это как-то нелепо и не может быть.
— То, что
вы не легкомысленно ли поступаете слишком, не осмотреться ли
вам прежде? Варвара Ардалионовна, может быть, и правду
говорит.
Вы мне
говорите, что я человек не оригинальный.
— Это два шага, — законфузился Коля. — Он теперь там сидит за бутылкой. И чем он там себе кредит приобрел, понять не могу? Князь, голубчик, пожалуйста, не
говорите потом про меня здесь нашим, что я
вам записку передал! Тысячу раз клялся этих записок не передавать, да жалко; да вот что, пожалуйста, с ним не церемоньтесь: дайте какую-нибудь мелочь, и дело с концом.
— Видите ли
вы эти освещенные бельэтажи, —
говорил генерал, — здесь всё живут мои товарищи, а я, я из них наиболее отслуживший и наиболее пострадавший, я бреду пешком к Большому театру, в квартиру подозрительной женщины!
— Перестать? Рассчитывать? Одному? Но с какой же стати, когда для меня это составляет капитальнейшее предприятие, от которого так много зависит в судьбе всего моего семейства? Но, молодой друг мой,
вы плохо знаете Иволгина. Кто
говорит «Иволгин», тот
говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, вот как
говорили еще в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только по дороге на минутку зайти в один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний…
—
Вы говорите, у него чахотка?
— Вот видите,
вы говорите, людей нет честных и сильных, и что все только ростовщики; вот и явились сильные люди, ваша мать и Варя. Разве помогать здесь и при таких обстоятельствах не признак нравственной силы?
Если бы даже и можно было каким-нибудь образом, уловив случай, сказать Настасье Филипповне: «Не выходите за этого человека и не губите себя, он
вас не любит, а любит ваши деньги, он мне сам это
говорил, и мне
говорила Аглая Епанчина, а я пришел
вам пересказать», — то вряд ли это вышло бы правильно во всех отношениях.
— Не просите прощения, — засмеялась Настасья Филипповна, — этим нарушится вся странность и оригинальность. А правду, стало быть, про
вас говорят, что
вы человек странный. Так
вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?
— Но позвольте, господин Фердыщенко, разве возможно устроить из этого пети-жё? — продолжал, тревожась всё более и более, Тоцкий. — Уверяю
вас, что такие вещи никогда не удаются;
вы же сами
говорите, что это не удалось уже раз.
— Мне кажется, что
вы говорите правду, но только очень преувеличиваете, — сказал князь, действительно от чего-то покрасневший.
— Не понимаю
вас, Афанасий Иванович;
вы действительно совсем сбиваетесь. Во-первых, что такое «при людях»? Разве мы не в прекрасной интимной компании? И почему «пети-жё»? Я действительно хотела рассказать свой анекдот, ну, вот и рассказала; не хорош разве? И почему
вы говорите, что «не серьезно»? Разве это не серьезно?
Вы слышали, я сказала князю: «как скажете, так и будет»; сказал бы да, я бы тотчас же дала согласие, но он сказал нет, и я отказала. Тут вся моя жизнь на одном волоске висела; чего серьезнее?
— Там бог знает что, Настасья Филипповна, человек десять ввалились, и всё хмельные-с, сюда просятся,
говорят, что Рогожин и что
вы сами знаете.