Неточные совпадения
Она воображала его будущим генерал-адъютантом, потом каким-нибудь господарем молдаванским; а там, пожалуй, и королем греческим: воображение ее в
этом случае ни
перед чем не останавливалось!
Серьезное лицо Александры Григорьевны приняло еще более серьезное выражение. Она стороной слышала, что у полковника были деньжонки, но что он, как человек, добывавший каждую копейку кровавым трудом, был страшно на них скуп. Она вознамерилась, на
этот предмет, дать ему маленький урок и блеснуть
перед ним собственным великодушием.
Более уже тридцати лет прошло после
этого события, а между тем, какое бы горе или счастье ни посещало Вихрова, искаженное лицо солдата хоть на минуту да промелькнет
перед его глазами.
На середине реки ей захотелось напиться, и для
этого она вдруг опустила голову; но Павел дернул поводьями и даже выругался: «Ну, черт, запалишься!» В такого рода приключениях он доезжает до села, объезжает там кругом церковной ограды, кланяется с сидящею у окна матушкой-попадьею и, видимо гарцуя
перед нею, проскакивает село и возвращается домой…
Она сначала было расставила все
это перед Александрой Григорьевной, потом вдруг бросилась с чашкой кофе и с массой сухарей и к Сереже.
После него в губернском городе до сих пор остались две — три постройки, в которых вы сейчас же замечали что-то особенное, и вам делалось хорошо, как обыкновенно
это бывает, когда вы остановитесь, например,
перед постройками Растрелли [Растрелли Варфоломей Варфоломеевич (1700—1771) — выдающийся архитектор, строитель монументальных зданий в Петербурге (Зимний дворец) и его окрестностях.].
Павла приняли в третий класс. Полковник был
этим очень доволен и, не имея в городе никакого занятия, почти целые дни разговаривал с переехавшим уже к ним Плавиным и
передавал ему самые задушевные свои хозяйственные соображения.
С какой жадностью взор нашего юноши ушел в
эту таинственную глубь какой-то очень красивой рощи, взади которой виднелся занавес с бог знает куда уходящею далью, а
перед ним что-то серое шевелилось на полу —
это была река Днепр!
— Чего тут не уметь-то! — возразил Ванька, дерзко усмехаясь, и ушел в свою конуру. «Русскую историю», впрочем, он захватил с собою, развернул ее
перед свечкой и начал читать, то есть из букв делать бог знает какие склады, а из них сочетать какие только приходили ему в голову слова, и воображал совершенно уверенно, что он
это читает!
— Этаких людей, — говорил он с свойственным юношам увлечением, — стоит поставить
перед собой да и стрелять в них из
этой винтовки.
Мари вся покраснела, и надо полагать, что разговор
этот она
передала от слова до слова Фатеевой, потому что в первый же раз, как та поехала с Павлом в одном экипаже (по величайшему своему невниманию, муж часто за ней не присылал лошадей, и в таком случае Имплевы провожали ее в своем экипаже, и Павел всегда сопровождал ее), — в первый же раз, как они таким образом поехали, m-me Фатеева своим тихим и едва слышным голосом спросила его...
Сказать ей прямо о том у него не хватало, разумеется, ни уменья, ни смелости, тем более, что Мари, умышленно или нет, но даже разговор об чем бы то ни было в
этом роде как бы всегда отклоняла, и юный герой мой ограничивался тем, что восхищался
перед нею выходившими тогда библейскими стихотворениями Соколовского.
Павел от огорчения в продолжение двух дней не был даже у Имплевых. Рассудок, впрочем, говорил ему, что
это даже хорошо, что Мари переезжает в Москву, потому что, когда он сделается студентом и сам станет жить в Москве, так уж не будет расставаться с ней; но, как бы то ни было, им овладело нестерпимое желание узнать от Мари что-нибудь определенное об ее чувствах к себе. Для
этой цели он приготовил письмо, которое решился лично
передать ей.
«Не отпущу я его, — думал он, — в университет: он в
этом Семеновском трактире в самом деле сопьется и, пожалуй, еще хуже что-нибудь над собой сделает!» — Искаженное лицо засеченного солдата мелькало уже
перед глазами полковника.
Полковник, начавший последнее время почти притрухивать сына, на
это покачал только головой и вздохнул; и когда потом проводил, наконец, далеко еще не оправившегося Павла в Москву, то горести его пределов не было: ему казалось, что у него нет уже больше сына, что тот умер и ненавидит его!.. Искаженное лицо солдата беспрестанно мелькало
перед глазами старика.
Она, голубушка, на колени даже
перед ним стала и все просила его: «Ты, говорит,
этим Макара Григорьева погубишь навеки!..»
— Как
это, например, хорошо его стихотворение, — подхватил Павел, желавший
перед Неведомовым немножко похвастаться своим знакомством с Виктором Гюго. — «К красавице», где он говорит, что когда б он богом был, то он отдал бы за ее поцелуй власть над ангелами и над дьяволами… У нас де ля Рю, кажется, перевел
это и попался за то.
— Молния! — воскликнул он, открыв для
этого на мгновение глаза, и, действительно,
перед зрителями как бы сверкнула молния.
В оставленном им обществе, между тем, инженер тоже хотел было представить и передразнить Каратыгина [Каратыгин Василий Андреевич (1802—1853) — известный актер-трагик.] и Толченова [Толченов Павел Иванович (1787—1862) — артист московской и петербургской трупп на ролях резонеров.], но сделал
это так неискусно, так нехудожественно, что даже сам заметил
это и, не докончив монолога, на словах уже старался пояснить то, что он хотел
передать.
Павел при
этом несколько даже удивился; отец прежде всегда терпеть не мог, чтобы он хоть каплю какого-нибудь вина
перед ним пил, а тут сам поить хочет: видно, уж очень обрадовался ему!
— Что
это такое, что он говорит? — спрашивал полковник все еще продолжавших стоять
перед ним Ивана и старосту Кирьяна.
Главным образом, Павла беспокоила мысль — чем же, наконец,
эти люди за свои труды в пользу господ, за свое раболепство
перед ними, вознаграждены: одеты они были почти в рубища, но накормлены ли они, по крайней мере, досыта — в чем ни один порядочный человек собаке своей не отказывает?
Самое большое, чем он мог быть в
этом отношении,
это — пантеистом, но возвращение его в деревню, постоянное присутствие при том, как старик отец по целым почти ночам простаивал
перед иконами, постоянное наблюдение над тем, как крестьянские и дворовые старушки с каким-то восторгом бегут к приходу помолиться, — все
это, если не раскрыло в нем религиозного чувства, то, по крайней мере, опять возбудило в нем охоту к
этому чувству; и в первое же воскресенье, когда отец поехал к приходу, он решился съездить с ним и помолиться там посреди
этого простого народа.
— Не знаю, — отвечал полковник. Он знал, впрочем,
эту песню, но не
передал ее сыну, не желая заражать его вольнодумством.
— Нет, не был! Со всеми с ними дружен был, а тут как-то
перед самым их заговором, на счастье свое, перессорился с ними! Когда государю подали список всех
этих злодеев, первое слово его было: «А Коптин — тут, в числе их?» — «Нет», — говорят. — «Ну, говорит, слава богу!» Любил, знаешь, его, дорожил им. Вскоре после того в флигель-адъютанты было предложено ему — отказался: «Я, говорит, желаю служить отечеству, а не на паркете!» Его и послали на Кавказ: на, служи там отечеству!
— Вчерашнего числа (она от мужа заимствовала
этот несколько деловой способ выражения)… вчерашнего числа к нам в село прибежал ваш крестьянский мальчик — вот этакий крошечка!.. — и становая, при
этом, показала своею рукою не более как на аршин от земли, — звать священника на крестины к брату и, остановившись что-то такое
перед нашим домом, разговаривает с мальчиками.
«Что же
это такое?» — думал Павел, стоя
перед ней и решительно не находя — что отвечать ей.
— Мне
это надобно по секрету вам
передать. Угодно вам уделить мне две минуты? — проговорила Клеопатра Петровна и пошла.
Развивая и высказывая таким образом свою теорию, Вихров дошел наконец до крайностей; он всякую женщину, которая вышла замуж, родит детей и любит мужа, стал презирать и почти ненавидеть, — и странное дело: кузина Мари как-то у него была больше всех в
этом случае
перед глазами!
Вихров, опять подумав, что Каролина Карловна за что-нибудь рассорилась с Анной Ивановной
перед отъездом той на урок и теперь
это припоминает, не придал большого значения ее словам, а поспешил взять со стены указанный ему хозяйкой ключ от номера и проворно ушел.
—
Этого, впрочем, в «Илиаде» нет, а я рассказываю тебе
это из другого предания, — поспешил объяснить ей Павел, желая
передавать ей самые точные сведения, и затем он вкратце изложил ей содержание всей «Илиады».
С учителями мы больше перемигивались и записочки им
передавали; или вот насчет
этих статуй ты мне напомнил: я училась в пансионе, и у нас длинный этакий был дортуар…
«Что же
это такое?» — думал он, глядя на Клеопатру Петровну, сидящую у своего стола и как-то механически заглядывающую в развернутую
перед ней книгу.
Павел не без умыслу сказал
это, желая показать
перед приятелем — знай-мо, какими мы государственными вопросами занимаемся и озабочены.
—
Это входят в церковь разные господа, — начал Петин и сначала представил, как входит молодой офицер, подходит к самым местным иконам и
перед каждой из них перекрестится, поклонится и сделает ножкой, как будто бы расшаркивается
перед ротным командиром. Потом у него вошел ломаный франт, ломался-ломался, смотрел в церкви в лорнет… И, наконец, входит молодой чиновник во фраке; он молится очень прилично, ничего особенного из себя не делает и только все что-то слегка дотрагивается до груди, близ галстука.
— Что же
это он раскаялся
перед тобой? — спросил Павел, заглядывая снова в письмо.
Фатеева
это так говорила, что как будто бы никогда ни в чем и виновата не была
перед мужем. Вихрову
это показалось уж немножко странно.
Через несколько минут маленький, толстенький генерал, в летнем полотняном сюртуке, явился в сад; но, увидев Вихрова и вспомнив при
этом, что вышел без галстука, стал
перед ним чрезвычайно извиняться.
Он тогда еще был очень красивый кирасирский офицер, в белом мундире, и я бог знает как обрадовалась
этому сватанью и могу поклясться
перед богом, что первое время любила моего мужа со всею горячностью души моей; и когда он вскоре после нашей свадьбы сделался болен, я, как собачонка, спала, или, лучше сказать, сторожила у его постели.
Остальное ты все знаешь, и я только прибавлю, что, когда я виделась с тобой в последний раз в доме Еспера Иваныча и тут же был Постен и когда он ушел, мне тысячу раз хотелось броситься
перед тобой на колени и умолять тебя, чтобы ты спас меня и увез с собой, но ты еще был мальчик, и я знала, что не мог
этого сделать.
— Отчего же никому? — произнес протяжно Салов: у него в
это время мелькнула мысль: «За что же
это он меня одного будет
этим мучить, пусть и другие попробуют
этой прелести!» У него от природы была страсть хоть бы чем-нибудь да напакостить своему ближнему. — Вы бы позвали и других ваших знакомых: Марьеновского, как
этих, — Замина и Петина; я думаю,
перед более многочисленной публикой и читать приятнее?
— Два качества в вас приветствую, — начал Салов, раскланиваясь
перед ним, — мецената [Меценат (род. между 74 и 64, ум. 8 до н. э.) — римский государственный деятель, покровительствовавший поэтам. Имя Мецената стало нарицательным названием покровителя искусств и литературы.] (и он указал при
этом на обеденный стол) и самого автора!
— Все от бедности моей проистекает! — произнес комически-смиренным тоном Салов, видимо, желая замять
этот разговор. — Я смиряюсь
перед ним, потому что думаю у него денег занять! — шепнул он потом на ухо Марьеновскому; но тот даже не поворотился к нему на
это.
«Ах, там, друг сердечный, благодетель великий, заставь за себя вечно богу молить, — возьмем подряд вместе!» А подряд ему расхвалит, расскажет ему турусы на колесах и ладит так, чтобы выбрать какого-нибудь человека со слабостью, чтобы хмелем пошибче зашибался; ну, а ведь из нас, подрядчиков, как в силу-то мы войдем, редкий, который бы не запойный пьяница был, и сидит
это он в трактире, ломается, куражится
перед своим младшим пайщиком…
По окончании обедни священник с дьяконом вышли на средину церкви и начали
перед маленьким столиком, на котором стояло распятие и кутья, кадить и служить панихиду; а Кирьян, с огромным пучком свеч, стал раздавать их народу, подав при
этом Вихрову самую толстую и из белого воску свечу.
— Во-первых… я прибыл поздравить вас… с приездом и потом…
передать вам по поручению прежней владелицы документы некоторые! — И с
этими словами он вынул из кармана толстый пакет и подал его Вихрову.
Вихров лежал на диване и слушал, охваченный кругом всеми
этими событиями и образами, которые, как живые, вырастали
перед ним из рассказов Доброва.
— Что же вы хотите
этим сказать? — спросил Вихров, останавливаясь
перед ней и смотря на нее.
—
Это совершенная правда, но что же тут такое? Женщина ни
перед одним мужчиной не ответственна за свое прошлое, если только она не любила его тогда.
Про
это Прыхиной рассказала Клеопатра Петровна,
передавая ей разные обвинения против Вихрова.