Неточные совпадения
Многие, вероятно, замечали, что богатые дворянские мальчики и богатые купеческие мальчики как-то схожи между собой наружностью: первые, разумеется, несколько поизящней и постройней, а
другие поплотнее и посырее; но
как у тех, так и
у других, в выражении лиц есть нечто телячье, ротозееватое: в раззолоченных палатах и на мягких пуховиках плохо, видно, восходит и растет мысль человеческая!
Те пожали
друг у друга руки и больше механически поцеловались. Сережа, впрочем,
как более приученный к светскому обращению, проводил гостей до экипажа и, когда они тронулись, вежливо с ними раскланялся.
— Нет,
у меня-то благодарить бога надо, а тут вот
у соседей моих, мужичков Александры Григорьевны Абреевой, по полям-то проезжаешь, боже ты мой! Кровью сердце обливается; точно после саранчи
какой, — волотина волотину кличет! […волотина волотину кличет — волотина — соломинка ржи или
другого злачного растения.]
Все, что он на этот раз встретил
у Еспера Иваныча, явилось ему далеко не в прежнем привлекательном виде: эта княгиня, чуть живая, едущая на вечер к генерал-губернатору, Еспер Иваныч, забавляющийся игрушками, Анна Гавриловна, почему-то начавшая вдруг говорить о нравственности, и наконец эта дрянная Мари, думавшая выйти замуж за
другого и в то же время,
как справедливо говорит Фатеева, кокетничавшая с ним.
— Д-да, — протянул тот. — Убранство комнат, — продолжал он с обычной своей мягкой улыбкой, — тоже,
как и одежда, может быть двоякое: или очень богатое и изящное — ну, на это
у меня денег нет; а потом
другое, составленное только с некоторым смыслом, или,
как вы очень ловко выразились, символическое.
— Чем же дурно? — спросил полковник, удивленный этим замечанием сына. — Так же,
как и
у других. Я еще больше даю, супротив
других, и месячины, и привара, а мужики едят свое, не мое.
У Павла,
как всегда это с ним случалось во всех его увлечениях, мгновенно вспыхнувшая в нем любовь к Фатеевой изгладила все
другие чувствования; он безучастно стал смотреть на горесть отца от предстоящей с ним разлуки…
У него одна только была мысль, чтобы как-нибудь поскорее прошли эти несносные два-три дня — и скорее ехать в Перцово (усадьбу Фатеевой). Он по нескольку раз в день призывал к себе кучера Петра и расспрашивал его, знает ли он дорогу в эту усадьбу.
«Матушка барышня, — говорит она мне потихоньку, — что вы тут живете: наш барин на
другой хочет жениться;
у него ужо вечером в гостях будет невеста с матерью, чтоб посмотреть,
как он живет».
— Не слепой быть, а, по крайней мере, не выдумывать,
как делает это в наше время одна прелестнейшая из женщин, но не в этом дело: этот Гомер написал сказание о знаменитых и достославных мужах Греции, описал также и богов ихних, которые беспрестанно
у него сходят с неба и принимают участие в деяниях человеческих, — словом, боги
у него низводятся до людей, но зато и люди, герои его, возводятся до богов; и это до такой степени, с одной стороны, простое, а с
другой — возвышенное создание, что даже полагали невозможным, чтобы это сочинил один человек, а думали, что это песни целого народа, сложившиеся в продолжение веков, и что Гомер только собрал их.
«Мой дорогой
друг, Поль!.. Я была на похоронах вашего отца, съездила испросить
у его трупа прощение за любовь мою к тебе: я слышала, он очень возмущался этим… Меня, бедную, все, видно, гонят и ненавидят, точно
как будто бы уж я совсем такая ужасная женщина! Бог с ними, с
другими, но я желаю возвратить если не любовь твою ко мне, то, по крайней мере, уважение, в котором ты, надеюсь, и не откажешь мне, узнав все ужасы, которые я перенесла в моей жизни… Слушай...
— Отчего же никому? — произнес протяжно Салов:
у него в это время мелькнула мысль: «За что же это он меня одного будет этим мучить, пусть и
другие попробуют этой прелести!»
У него от природы была страсть хоть бы чем-нибудь да напакостить своему ближнему. — Вы бы позвали и
других ваших знакомых: Марьеновского,
как этих, — Замина и Петина; я думаю, перед более многочисленной публикой и читать приятнее?
С письмом этим Вихров предположил послать Ивана и ожидал доставить ему удовольствие этим, так
как он там увидится с своей Машей, но сердце Ивана уже было обращено в
другую сторону; приехав в деревню, он не преминул сейчас же заинтересоваться новой горничной, купленной
у генеральши, но та сейчас сразу отвергла все его искания и прямо в глаза назвала его «сушеным судаком по копейке фунт».
В тот же день после обеда Вихров решился ехать к Фатеевой. Петр повез его тройкой гусем в крытых санях. Иван в наказание не был взят, а брать кого-нибудь из
других людей Вихров не хотел затем, чтобы не было большой болтовни о том,
как он будет проводить время
у Фатеевой.
— Ну, и грубили тоже немало, топором даже граживали, но все до случая как-то бог берег его; а тут, в последнее время, он взял к себе девчорушечку что ни есть
у самой бедной вдовы-бобылки, и девчурка-то действительно плакала очень сильно; ну, а мать-то попервоначалу говорила: «Что, говорит, за важность: продержит, да и отпустит же когда-нибудь!»
У этого же самого барина была еще и
другая повадка: любил он, чтобы ему крестьяне носили все, что
у кого хорошее
какое есть: капуста там
у мужика хороша уродилась, сейчас кочень капусты ему несут на поклон; пирог ли
у кого хорошо испекся, пирога ему середки две несут, — все это кушать изволит и похваливает.
— Вы больше бы, чем всякая
другая женщина, стеснили меня, потому что вы, во имя любви, от всякого мужчины потребуете, чтобы он постоянно сидел
у вашего платья. В первый момент,
как вы мне сказали, я подумал было сделать это для вас и принести вам себя в жертву, но я тут же увидел, что это будет совершенно бесполезно, потому что много через полгода я все-таки убегу от вас совсем.
Они сели оба.
У Вихрова смутно мерцали перед глазами: какая-то серенькая комната, дама на картине, нюхающая цветок, огромное яйцо, привязанное на ленте под лампадой… Прежняя женщина в это время принесла две свечи и поставила их на столик; вскоре за ней вошла еще
другая женщина,
как видно, несколько поопрятнее одетая; она вошла и села невдалеке от Павла. Он осмотрел ее тусклыми глазами… Она ему никакой не показалась.
Дама сердца
у губернатора очень любила всякие удовольствия, и по преимуществу любила она составлять благородные спектакли — не для того, чтобы играть что-нибудь на этих спектаклях или этак,
как любили
другие дамы, поболтать на репетициях о чем-нибудь, совсем не касающемся театра, но она любила только наряжаться для театра в костюмы театральные и, может быть, делала это даже не без цели, потому что в разнообразных костюмах она
как будто бы еще сильней производила впечатление на своего сурового обожателя: он смотрел на нее, как-то более обыкновенного выпуча глаза, через очки, негромко хохотал и слегка подрягивал ногами.
— Но мне некогда,
у меня
другого дела много, — говорил Вихров не таким уж решительным голосом: актерская жилка в нем в самом деле заговорила; при одном слове «театр»
у него
как будто бы что-то ударило в голову и екнуло в сердце.
— До начальника губернии, — начал он каким-то размышляющим и несколько лукавым тоном, — дело это, надо полагать, дошло таким манером: семинарист к нам из самых этих мест, где убийство это произошло, определился в суд; вот он приходит к нам и рассказывает: «Я, говорит, гулял
у себя в селе, в поле… ну, знаете,
как обыкновенно молодые семинаристы гуляют… и подошел, говорит, я к пастуху попросить огня в трубку, а в это время к тому подходит
другой пастух — из деревни уж Вытегры; сельский-то пастух и спрашивает: «Что ты, говорит, сегодня больно поздно вышел со стадом?» — «Да нельзя, говорит, было:
у нас сегодня ночью
у хозяина сын жену убил».
— Да-с. Все смеялась она: «Жена
у тебя дура, да ты ее очень любишь!» Мне это и обидно было, а кто ее знает,
другое дело: может, она и отворотного
какого дала мне. Так пришло, что женщины видеть почесть не мог: что ни сделает она, все мне было не по нраву!
— Я прислан исполнить это решение. Вы, конечно, можете не допустить меня до этого, можете убить, разорвать на части, но вместо меня пришлют
другого, и уже с войском; а войско
у вас,
как я слышал, бывало, — и вы знаете, что это такое!
Должности этой Пиколов ожидал
как манны небесной — и без восторга даже не мог помыслить о том,
как он, получив это звание, приедет к кому-нибудь с визитом и своим шепелявым языком велит доложить: «Председатель уголовной палаты Пиколов!» Захаревские тоже были
у Пиколовых, но только Виссарион с сестрой, а прокурор не приехал:
у того с каждым днем неприятности с губернатором увеличивались, а потому они не любили встречаться
друг с
другом в обществе — достаточно уже было и служебных столкновений.
— Ну, опекуном там, что ли, очень мне нужно это! — возразила ему с досадой m-me Пиколова и продолжала: — Только вы знаете,
какие нынче года были: мужики, которые побогатей были, холерой померли; пожар тоже в доме
у него случился; рожь вон все сам-друг родилась… Он в опекунской-то совет и не платил… «Из чего, говорит, мне платить-то?..
У меня вон, говорит,
какие все несчастия в имении».
— Каналья этакий! — произнес он. — Да и вы, господа чиновники, удивительное дело,
какой нынче пустой народ стали! Вон
у меня покойный дядя исправником был… Тогда, знаете, этакие французские камзолы еще носили… И
как, бывало, он из округи приедет, тетушка сейчас и лезет к нему в этот камзол в карманы: из одного вынимает деньги, что по округе собрал, а из
другого — волосы человечьи — это он из бород
у мужиков надрал.
У того бы они квасу не выпустили!
— Еще бы они не скрыли! — подхватил Петр Петрович. — Одного поля ягода!.. Это
у них так на две партии и идет: одни по лесам шляются, а
другие,
как они сами выражаются, еще мирщат, дома и хлебопашество имеют, чтобы пристанодержательствовать этим их бродягам разным, — и поверите ли, что в целой деревне ни одна почти девка замуж нейдет, а если поступает
какая в замужество, то самая загоненная или из
другой вотчины.
— Что такое наша полиция, я на себе могу указать вам пример… Вот перед этим поваром был
у меня
другой, старик, пьяница, по прозванью Поликарп Битое Рыло, но,
как бы то ни было, его находят в городе мертвым вблизи кабака, всего окровавленного… В самом кабаке я, через неделю приехавши, нашел следы человеческой крови — явно ведь, что убит там?.. Да?
Пока она думала и надеялась, что Вихров ответит ей на ее чувство, — она любила его до страсти, сентиментальничала, способна была, пожалуй, наделать глупостей и неосторожных шагов; но
как только услыхала, что он любит
другую, то сейчас же поспешила выкинуть из головы все мечтания, все надежды, — и
у нее уже остались только маленькая боль и тоска в сердце,
как будто бы там что-то такое грызло и вертело.
Будь еще
у нас какие-нибудь партии, и когда одна партия восторжествовала бы, так давнула бы
другую, — это было бы еще в порядке вещей; но
у нас ничего этого нет, а просто тираны забавляются своими жертвами,
как некогда татары обращались с нами в Золотой Орде, так и мы обращаемся до сих пор с подчиненными нашими!..
Однажды, это было в пятницу на страстной неделе, Вихров лежал, закинув голову на подушки; ему невольно припоминалась
другая, некогда бывшая для него страстная неделя, когда он жил
у Крестовниковых:
как он был тогда покоен, счастлив;
как мало еще знал всех гадостей людских;
как он верил в то время в жизнь, в правду, в свои собственные силы; а теперь все это было разбито — и что предстояло впереди, он еще и сам не знал хорошенько.
Вихрову не удалось в
другой раз побывать
у Клеопатры Петровны. Не прошло еще и недели,
как он получил от Катишь запечатанное черною печатью письмо.
Вихров дал ей денег и съездил как-то механически к господам,
у которых дроги, — сказал им, что надо, и возвратился опять в свое Воздвиженское. Лежащая на столе, вся в белом и в цветах, Клеопатра Петровна ни на минуту не оставляла его воображения. На
другой день он опять как-то машинально поехал на вынос тела и застал, что священники были уже в домике, а на дворе стояла целая гурьба соборных певчих. Катишь желала
как можно параднее похоронить свою подругу. Гроб она также заказала пренарядный.
Я сначала рассмеялся этому, думая, что всякому человеку может выпасть на долю столкнуться с негодяем; но потом, когда я увидел, что этот пасквиль с восторгом читается в том обществе, для которого я служил, трудился, что те же самые люди, которых я ласкал, в нуждах и огорчениях которых всегда участвовал, которых, наконец, кормил так,
как они никогда не едали,
у меня перед глазами передают
друг другу эту газетку, — это меня взорвало и огорчило!..
— Непременно так! — воскликнул Вихров. — Ты смотри: через всю нашу историю
у нас не только что нет резко и долго стоявших на виду личностей, но даже партии долго властвующей;
как которая заберет очень уж силу и начнет самовластвовать, так народ и отвернется от нее, потому что всякий пой в свой голос и
других не перекрикивай!