Неточные совпадения
Лошадь
идет, навострив уши, вздрагивая и
как бы прислушиваясь к чему-то.
Та
пошла и скоро возвратилась с письмом в руках. Она вся
как бы трепетала от удовольствия.
Симонов был человек неглупый; но, тем не менее,
идя к Рожественскому попу, всю дорогу думал —
какой это табак мог у них расти в деревне. Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с собой высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста; волосы у него были завиты; из-за борта вицмундирчика виднелась бронзовая цепочка; сапоги светло вычищены.
— Да, она писала мне, — отвечал Плавин вежливо полковнику; но на Павла даже и не взглянул,
как будто бы не об нем и речь
шла.
Плавин
шел по ней привычной ногой, а Павел, следовавший за ним, от переживаемых ощущений решительно не видел, по
какой дороге он
идет, — наконец спотыкнулся, упал в яму, прямо лицом и руками в снег, — перепугался очень, ушибся.
В учителя он себе выбрал, по случаю крайней дешевизны, того же Видостана, который, впрочем, мог ему растолковать одни только ноты, а затем Павел уже сам стал разучивать,
как бог на разум
послал, небольшие пьески; и таким образом к концу года он играл довольно бойко; у него даже нашелся обожатель его музыки, один из его товарищей, по фамилии Живин, который прослушивал его иногда по целым вечерам и совершенно искренно уверял, что такой игры на фортепьянах с подобной экспрессией он не слыхивал.
Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем. Тот был охотник ходить с ружьем. Павел,
как мы знаем, в детстве иногда бегивал за охотой, и как-то раз,
идя с Николаем Силычем из гимназии, сказал ему о том (они всегда почти из гимназии ходили по одной дороге, хотя Павлу это было и не по пути).
Еспер Иваныч когда ему полтинник, когда целковый даст; и теперешний раз пришел было; я сюда его не пустила, выслала ему рубль и велела
идти домой; а он заместо того — прямо в кабак… напился там,
идет домой, во все горло дерет песни; только
как подошел к нашему дому, и говорит сам себе: «Кубанцев, цыц, не смей петь: тут твой благодетель живет и хворает!..» Потом еще пуще того заорал песни и опять закричал на себя: «Цыц, Кубанцев, не смей благодетеля обеспокоить!..» Усмирильщик
какой — самого себя!
Рвение Павла в этом случае до того дошло, что он эту повесть тотчас же сам переписал, и
как только по выздоровлении
пошел к Имплевым, то захватил с собой и произведение свое.
Ванька спросонья, разумеется, исполнял все это,
как через пень колоду валил, так что Семен Яковлевич и Евлампия Матвеевна уже ушли, и Павел едва успел их нагнать. Свежий утренний воздух ободряющим и освежающим образом подействовал на него; Павел
шел, жадно вдыхая его; под ногами у него хрустел тоненький лед замерзших проталин; на востоке алела заря.
— Ну
как уж не мешает, кто за этим
пошел… Епитимью бы надо на вас положить за то… «Ныне отпущаеши раба твоего, господи…» Ну, целуйте крест и ступайте.
Посылайте, кто там еще есть.
Когда стали готовиться
идти к обедне, то Крестовниковы опять его удивили: они рядились и расфранчивались,
как будто бы
шли на какой-нибудь парад.
В ночь с субботы на воскресенье в доме Крестовниковых спать, разумеется, никто не ложился, и,
как только загудел соборный колокол, все сейчас же
пошли в церковь.
— Нет-с! — отвечал Ванька решительно, хотя, перед тем
как переехать Павлу к Крестовникову, к нему собрались все семиклассники и перепились до неистовства; и даже сам Ванька, проводив господ, в сенях шлепнулся и проспал там всю ночь. — Наш барин, — продолжал он, — все более в книжку читал… Что ни есть и я, Михайло Поликарпыч, так грамоте теперь умею; в
какую только должность прикажете,
пойду!
— Я?.. Кто же другой,
как не ты!.. — повторил полковник. — Разве про то тебе говорят, что ты в университет
идешь, а не в Демидовское!
— Пища у них хорошая
идет, — продолжала Алена, — я здеся век изжила, свинины столь не приела,
как там; и чтой-то, батюшка Михайло Поликарпыч,
какая у них тоже крупа для каши бесподобная!..
Самый дом и вся обстановка около него
как бы вовсе не изменились: ворота так же были отворены, крыльцо — отперто; даже на окне, в зале,
как Павлу показалось, будто бы лежал дорожный саквояж, «Что за чудо, уж не воротились ли они из Москвы?» — подумал он и
пошел в самый дом.
Невдалеке от зеркала была прибита лубочная картина: «Русский мороз и немец», изображающая уродливейшего господина во фраке и с огромнейшим носом, и на него русский мужик в полушубке замахивался дубиной, а внизу было подписано: «Немец, береги свой нос,
идет русский мороз!» Все сие помещение принадлежало Макару Григорьеву Синькину, московскому оброчному подрядчику, к которому,
как мы знаем, Михаил Поликарпыч препроводил своего сына…
— Не знаю, — отвечал Макар Григорьев,
как бы нехотя. — Конечно, что нам судить господ не приходится, только то, что у меня с самых первых пор,
как мы под власть его попали, все что-то неладно с ним
пошло, да и до сей поры, пожалуй, так
идет.
— Ой,
как устала! — начала она своим развязным тоном. — Шла-шла по этим проклятым переулкам, словно и конца им нет!
— Это совсем другое! — произнес Неведомов,
как бы даже удивленный этим сравнением. — Виктор Гюго больше всего обязан своей
славой тому, что явился тотчас после бесцветной, вялой послереволюционной литературы и, действительно, в этом бедном французском языке отыскал новые и весьма сильные краски.
Неведомов встал, вышел в коридор и
послал человека к Салову. Через несколько времени, в комнату вошел — небольшого роста, но чрезвычайно, должно быть, юрковатый студент в очках и с несколько птичьей и
как бы проникающей вас физиономией, — это был Салов. Неведомов сейчас же познакомил с ним Вихрова.
—
Какой славный малый,
какой отличный, должно быть! — продолжал Замин совершенно искренним тоном. — Я тут
иду, а он сидит у ворот и песню мурлыкает. Я говорю: «
Какую ты это песню поешь?» — Он сказал; я ее знаю. «Давай, говорю, вместе петь». — «Давайте!» — говорит… И начали… Народу что собралось — ужас! Отличный малый, должно быть… бесподобный!
Макар Григорьев видал всех, бывавших у Павла студентов, и разговаривал с ними: больше всех ему понравился Замин, вероятно потому, что тот толковал с ним о мужичках, которых,
как мы знаем, Замин сам до страсти любил, и при этом, разумеется, не преминул представить,
как богоносцы,
идя с образами на святой неделе, дикими голосами поют: «Христос воскресе!»
Салов, заметно сконфуженный тем, что ему не удалось заманить молодого Захаревского в игру, сидел
как на иголках и, чтоб хоть сколько-нибудь позамять это,
послал нарочно за Петиным и Заминым, чтоб они что-нибудь представили и посмешили.
— Оттого, что я здесь слыву богоотступником. Уверяю вас! — отнесся Александр Иванович к Павлу. — Когда я с Кавказа приехал к одной моей тетке, она вдруг мне говорит: — «Саша, перекрестись, пожалуйста, при мне!» Я перекрестился. — «Ах, говорит,
слава богу,
как я рада, а мне говорили, что ты и перекреститься совсем не можешь, потому что продал черту душу!»
— Ну, да поворотов
как не быть — есть. Главная причина тут лес Зенковский, верст на пятнадцать
идет; грязь там, сказывают, непроходимая.
Лесу, вместе с тем,
как бы и конца не было, и, к довершению всего, они подъехали к такому месту, от которого
шли две дороги, одинаково торные; куда надо было ехать, направо или налево? Кучер Петр остановил лошадей и недоумевал.
— А вот тут поглядеть надо,
как ехать! — сказал он уклончиво. — Сбегай, поди-ка, — сказал он Ивану, — посмотри, где дорога побойчее
идет.
— А это вот — угольная, или чайная,
как ее прежде называли, — продолжала хозяйка, проводя Павла через коридор в очень уютную и совершенно в стороне находящуюся комнату. — Смотрите,
какие славные диваны
идут кругом. Это любимая комната была покойного отца мужа. Я здесь буду вас ожидать! — прибавила она совершенно тихо и скороговоркой.
— «Дворянство —
слава моего государства», — говаривала она, — произнес с улыбкой Марьеновский. — Не знаю, в
какой мере это справедливо, — продолжал он, — но нынешнему государю приписывают мысль и желание почеркнуть крепостное право.
— Штука важная, — повторил и Замин, — только…
как вот Шекспир-то
пойдет у нас.
Затем считка
пошла как-то ужасно плохо. Анна Ивановна заметно конфузилась при Клеопатре Петровне: женский инстинкт говорил ей, что Фатеева в настоящую минуту сердится, и сердится именно на нее. Неведомов только того, кажется, и ожидал, чтобы все это поскорее кончилось. Петин и Замин подсели было к Клеопатре Петровне, чтобы посмешить ее; но она даже не улыбнулась, а неподвижно,
как статуя, сидела и смотрела то на Павла, то на Анну Ивановну, все еще стоявших посередине залы.
—
Как не
посылал? — воскликнул Павел уже радостно.
— Да-с, они самые, кажется!.. И
как плакать изволили — ужас:
пошли с последним-то лобызанием, так на гроб и упали; почесть на руках отнесли их потом оттуда.
— Ничего не надо! Вздумайте-ка только это вы завести, у вас все сейчас бедными притворятся. Мы ведь, мужики — плуты… Вы не то что позволяйте которому оброку не доносить, пусть он платит,
как следует, а потом мне, что ли, хоть из оброку и отдадите, сколько пожелаете, а я в дом это к нему и
пошлю, будто жалованья ему прибавляю, а коли не станет заслуживать того, так отдеру.
Яков тронул: лошадь до самой Тверской
шла покорной и самой легкой рысцой, но,
как въехали на эту улицу, Яков посмотрел глазами, что впереди никто очень не мешает, слегка щелкнул только языком, тронул немного вожжами, и рысак начал забирать; они обогнали несколько колясок, карет, всех попадавшихся извозчиков, даже самого обер-полицеймейстера; у Павла в глазах даже зарябило от быстрой езды, и его слегка только прикидывало на эластической подушке пролетки.
— А вот этот господин, — продолжал Салов, показывая на проходящего молодого человека в перчатках и во фраке, но не совсем складного станом, — он вон и выбрит, и подчищен, а такой же скотина,
как и батька; это вот он из Замоскворечья сюда в собрание приехал и танцует, пожалуй, а
как перевалился за Москву-реку, опять все свое
пошло в погребок, — давай ему мадеры, чтобы зубы ломило, — и если тут в погребе сидит поп или дьякон: — «Ну, ты, говорит, батюшка, прочти Апостола,
как Мочалов, одним голосам!»
Через день после того, вверх по Никитской
шли Марьеновский и Салов. Последний что-то очень,
как видно, горячо говорил и доказывал.
— Может быть, он и ту способность имеет; а что касается до ума его, то вот именно мне всегда казалось, что у него один из тех умов, которые, в
какую область хотите поведите, они всюду
пойдут за вами и везде все будут понимать настоящим образом… качество тоже, полагаю, немаловажное для писателя.
«Ах, бестия, шельма, ругает того маляра, перепортил всю работу; у тебя, говорит, все глаже и чище становится,
как стеклышко, а у того все уж облезло!» И
пошел я, братец, после того в знать великую; дворянство тогда после двенадцатого года шибко строилось, — ну, тут уж я и побрал денежек, поплутовал,
слава тебе господи!
Народ тоже разделывать станешь: в зиму-то он придет к тебе с деревенской-то голодухи, — поведенья краше всякой девушки и за жалованье самое нестоящее
идет; а
как только придет горячая пора, сейчас прибавку ему давай, и задурит еще, пожалуй.
Вихрову было весело и приятно это
как бы отчуждение от всего мира; работа его
шла быстро и весело.
С письмом этим Вихров предположил
послать Ивана и ожидал доставить ему удовольствие этим, так
как он там увидится с своей Машей, но сердце Ивана уже было обращено в другую сторону; приехав в деревню, он не преминул сейчас же заинтересоваться новой горничной, купленной у генеральши, но та сейчас сразу отвергла все его искания и прямо в глаза назвала его «сушеным судаком по копейке фунт».
Ванька вспомнил, что в лесу этом да и вообще в их стороне волков много, и страшно струсил при этой мысли: сначала он все Богородицу читал, а потом стал гагайкать на весь лес, да
как будто бы человек десять кричали, и в то же время что есть духу гнал лошадь, и таким точно способом доехал до самой усадьбы; но тут сообразил, что Петр, пожалуй, увидит, что лошадь очень потна, — сам сейчас разложил ее и, поставив в конюшню,
пошел к барину.
—
Как я загнал, — отвечал Ванька, уже заранее приготовившийся к ответу. — У него прежде того она была больна; она у меня еле
шла всю дорогу.
—
Как же она у тебя еле
шла, коли ты в три часа сорок верст обернул? — сказал Петр.
—
Какое лицо у тебя чудное; тебя узнать нельзя, — продолжала Клеопатра, —
пойдем, я покажу тебе твою старую знакомую, Катишь Прыхину. Ведь ничего, что она у меня, а?
— Ах, она тебя ужасно любит,
пойдем!.. Посмотри,
какой стал! — сказала Фатеева, вводя Вихрова в гостиную и показывая его Прыхиной.
— Барынька-то у него уж очень люта, — начал он, — лето-то придет, все
посылала меня — выгоняй баб и мальчиков, чтобы грибов и ягод ей набирали; ну, где уж тут:
пойдет ли кто охотой… Меня допрежь того невесть
как в околотке любили за мою простоту, а тут в селенье-то придешь, точно от медведя
какого мальчишки и бабы разбегутся, — срам! — а не принесешь ей, — ругается!.. Псит-псит, хуже собаки всякой!.. На последние свои денежки покупывал ей, чтобы только отвязаться, — ей-богу!