Неточные совпадения
Но скоро он впал
как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать,
как бы в какое-то забытье, и
пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать.
Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время,
как он только
шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.
Он
шел по тротуару
как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей улице.
Можете судить потому, до
какой степени ее бедствия доходили, что она, образованная и воспитанная и фамилии известной, за меня согласилась
пойти!
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но
как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас худо
пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть все это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
Но, верно, ей тотчас же представилось, что он
идет в другие комнаты, так
как ихняя была проходная.
Путь же взял он по направлению к Васильевскому острову через В—й проспект,
как будто торопясь туда за делом, но, по обыкновению своему,
шел, не замечая дороги, шепча про себя и даже говоря вслух с собою, чем очень удивлял прохожих.
— Вот, смотрите, совсем пьяная, сейчас
шла по бульвару: кто ее знает, из
каких, а не похоже, чтоб по ремеслу.
— Говорю вам: впереди меня
шла, шатаясь, тут же на бульваре.
Как до скамейки дошла, так и повалилась.
— Ах, стыд-то
какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это
как есть! Вон и платьице ихнее разорвано… Ах,
как разврат-то ноне
пошел!.. А пожалуй что из благородных будет, из бедных
каких… Ноне много таких
пошло. По виду-то
как бы из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.
Та вдруг совсем открыла глаза, посмотрела внимательно,
как будто поняла что-то такое, встала со скамейки и
пошла обратно в ту сторону, откуда пришла.
— Эх, разврат-то
как ноне
пошел! — повторил он вслух, вздыхая.
«А куда ж я
иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то
пошел.
Как письмо прочел, так и
пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я
пошел, вот куда, теперь… помню. Да зачем, однако же? И
каким образом мысль
идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».
«Гм… к Разумихину, — проговорил он вдруг совершенно спокойно,
как бы в смысле окончательного решения, — к Разумихину я
пойду, это конечно… но — не теперь… Я к нему… на другой день после того
пойду, когда уже то будет кончено и когда все по-новому
пойдет…»
— Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и
как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я
пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
Он встал на ноги, в удивлении осмотрелся кругом,
как бы дивясь и тому, что зашел сюда, и
пошел на Т—в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему вдруг стало дышать
как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его стало вдруг легко и мирно. «Господи! — молил он, — покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и в то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и
идти ему незачем) подошла
как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его?
Он
шел дорогой тихо и степенно, не торопясь, чтобы не подать
каких подозрений. Мало глядел он на прохожих, даже старался совсем не глядеть на лица и быть
как можно неприметнее. Тут вспомнилась ему его шляпа. «Боже мой! И деньги были третьего дня, и не мог переменить на фуражку!» Проклятие вырвалось из души его.
Наконец, вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем,
как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот
шел из него каплями, шея была вся смочена «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.
И, наконец, студента Пестрякова видели у самых ворот оба дворника и мещанка, в самую ту минуту,
как он входил: он
шел с тремя приятелями и расстался с ними у самых ворот и о жительстве у дворников расспрашивал, еще при приятелях.
Наконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет
пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше. И удивился он вдруг:
как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то
каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно
шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это
как же?»
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история,
как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто
шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день
пойду, ну что ж, и
пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
Он
пошел к печке, отворил ее и начал шарить в золе: кусочки бахромы от панталон и лоскутья разорванного кармана так и валялись,
как он их тогда бросил, стало быть никто не смотрел!
Но не прошло и минуты,
как пиво стукнуло ему в голову, а по спине
пошел легкий и даже приятный озноб.
«Где это, — подумал Раскольников,
идя далее, — где это я читал,
как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
Кончил бы все наконец,
пошел, двери бы отворил — да нет, извините, опять воротился, спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, — вот я бы
как сделал!
— То-то и есть, что они все так делают, — отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят. Не все же такие,
как вы, хитрецы. Вы бы в кабак не
пошли, разумеется?
— Я бы вот
как сделал: я бы взял деньги и вещи и,
как ушел бы оттуда, тотчас, не заходя никуда,
пошел бы куда-нибудь, где место глухое и только заборы одни, и почти нет никого, — огород какой-нибудь или в этом роде.
Сложил бы, да и навалил бы камнем, в том виде,
как он прежде лежал, придавил бы ногой, да и
пошел бы прочь.
«Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло
идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе!
Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу,
какие глупости в голову приходят…»
В контору надо было
идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и
пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он
шел и смотрел в землю. Вдруг
как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
— А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и
идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть,
как кому одеваться,
как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
«Так
идти, что ли, или нет», — думал Раскольников, остановясь посреди мостовой на перекрестке и осматриваясь кругом,
как будто ожидая от кого-то последнего слова.
Полицейские были довольны, что узнали, кто раздавленный. Раскольников назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами,
как будто дело
шло о родном отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова в его квартиру.
Он слушал, что говорила мамаша с сестрицей, надув губки, выпучив глазки и не шевелясь, точь-в-точь
как обыкновенно должны сидеть все умные мальчики, когда их раздевают, чтоб
идти спать.
— Я
послал за доктором, — твердил он Катерине Ивановне, — не беспокойтесь, я заплачу. Нет ли воды?.. и дайте салфетку, полотенце, что-нибудь, поскорее; неизвестно еще,
как он ранен… Он ранен, а не убит, будьте уверены… Что скажет доктор!
— Поля! — крикнула Катерина Ивановна, — беги к Соне, скорее. Если не застанешь дома, все равно, скажи, что отца лошади раздавили и чтоб она тотчас же
шла сюда…
как воротится. Скорей, Поля! На, закройся платком!
— Пошли-и-и! — крикнула на него Катерина Ивановна; он послушался окрика и замолчал. Робким, тоскливым взглядом отыскивал он ее глазами; она опять воротилась к нему и стала у изголовья. Он несколько успокоился, но ненадолго. Скоро глаза его остановились на маленькой Лидочке (его любимице), дрожавшей в углу,
как в припадке, и смотревшей на него своими удивленными детски пристальными глазами.
— Не понимаете вы меня! — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув рукой. — Да и за что вознаграждать-то? Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез!
Каких доходов? От него не доходы, а только мука была. Ведь он, пьяница, все пропивал. Нас обкрадывал да в кабак носил, ихнюю да мою жизнь в кабаке извел! И
слава богу, что помирает! Убытку меньше!
— Папочку жалко! — проговорила она через минуту, поднимая свое заплаканное личико и вытирая руками слезы, — все такие теперь несчастия
пошли, — прибавила она неожиданно, с тем особенно солидным видом, который усиленно принимают дети, когда захотят вдруг говорить,
как «большие».
Выражение лица ее всегда было более серьезное, чем веселое, вдумчивое; зато
как же
шла улыбка к этому лицу,
как же
шел к ней смех, веселый, молодой, беззаветный!
Он
шел домой и, уходя, спешил заглянуть на больного. Разумихин донес ему, что тот спит,
как сурок. Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти часу в одиннадцатом.
— А я так даже подивился на него сегодня, — начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. — Дня через три-четыре, если так
пойдет, совсем будет
как прежде, то есть
как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? — прибавил он с осторожною улыбкой,
как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
— Да, да, вы совершенно правы… вот я поскорей поступлю в университет, и тогда все
пойдет…
как по маслу…
— Отнюдь не в часть и непременно к Порфирию! — крикнул в каком-то необыкновенном волнении Разумихин. — Ну,
как я рад! Да чего тут,
идем сейчас, два шага, наверно застанем!
Все это сделано было в мгновение, на ходу, и прохожий, стараясь не показать даже виду,
пошел далее, убавив шагу и
как бы в ожидании.
Дойдя до поворота, он перешел на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже
идет вслед за ним, по той же дороге, и ничего не замечая. Дойдя до поворота,
как раз и она повернула в эту же улицу. Он
пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону, по которой
шла Соня, догнал ее и
пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
— То есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот
как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и
как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «
Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде,
как домой-то
шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
«Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет! усиленно было бы опять ненатурально… Ну, да там
как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я
иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»