Неточные совпадения
При
этом ему невольно припомнилось, как его самого, — мальчишку лет пятнадцати, — ни в чем не виновного, поставили в полку под ранцы с песком, и как он терпел, терпел
эти мученья, наконец, упал, кровь хлынула у него
из гортани; и как он потом сам, уже в чине капитана, нагрубившего ему солдата велел наказать; солдат продолжал грубить; он велел его наказывать больше, больше; наконец, того на шинели снесли без чувств в лазарет; как потом, проходя по лазарету, он видел
этого солдата с впалыми глазами, с искаженным лицом, и затем солдат
этот через несколько дней умер, явно им засеченный…
— Николи, батюшка, николи они в
эту трущобу не захаживали! — убеждала его скотница и потом, снова обливаясь слезами и приговаривая: — «Матушка, голубушка моя!» — вышла
из комнат.
В
это время
из лесу показался и Сафоныч. Кирьян позазевался на него. Павел юркнул у него
из рук и — прямо к егерю.
Вдруг
из всей
этой толпы выскочила, — с всклоченными волосами, с дикими глазами и с метлою в руке, — скотница и начала рукояткой метлы бить медведя по голове и по животу.
— Третье теперь-с! — говорила Александра Григорьевна, вынимая
из кармана еще бумагу. —
Это просьба моя в сенат, — я сама ее сочинила…
— Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что если бы она смела написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только говорили, что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом не только что до графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за
этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
— Мы с Еспером Иванычем из-под горы еще вас узнали, — начала она совершенно свободным тоном: — едут все шагом, думаем: верно
это Михайло Поликарпыч лошадей своих жалеет!
— Теперь по границе владения ставят столбы и, вместо которого-нибудь
из них, берут и уставляют астролябию, и начинают смотреть вот в щелку
этого подвижного диаметра, поворачивая его до тех пор, пока волосок его не совпадает с ближайшим столбом; точно так же поворачивают другой диаметр к другому ближайшему столбу и какое пространство между ими — смотри вот: 160 градусов, и записывают
это, —
это значит величина
этого угла, — понял?
—
Это пары водяные, — отвечал тот: —
из земли выходит испарение и вверху, где холодно, оно превращается в мелкие капли и пузырьки, которые и есть облака.
Странное дело, —
эти почти бессмысленные слова ребенка заставили как бы в самом Еспере Иваныче заговорить неведомый голос: ему почему-то представился с особенной ясностью
этот неширокий горизонт всей видимой местности, но в которой он однако погреб себя на всю жизнь; впереди не виделось никаких новых умственных или нравственных радостей, — ничего, кроме смерти, и разве уж за пределами ее откроется какой-нибудь мир и источник иных наслаждений; а Паша все продолжал приставать к нему с разными вопросами о видневшихся цветах
из воды, о спорхнувшей целой стае диких уток, о мелькавших вдали селах и деревнях.
Там на крыльце ожидали их Михайло Поликарпыч и Анна Гавриловна. Та сейчас же, как вошли они в комнаты, подала мороженого; потом садовник,
из собственной оранжереи Еспера Иваныча, принес фруктов,
из которых Еспер Иваныч отобрал самые лучшие и подал Павлу. Полковник при
этом немного нахмурился. Он не любил, когда Еспер Иваныч очень уж ласкал его сына.
Чтобы объяснить некоторые события
из жизни Еспера Иваныча, я ко всему сказанному об нем должен еще прибавить, что он принадлежал к деликатнейшим и стыдливейшим мужчинам, какие когда-либо создавались в
этой грубой половине рода человеческого.
Чего стоили
эти минуты Есперу Иванычу, видно
из того, что он в 35 лет совсем оплешивел и поседел.
— Я желала бы взять ее на воспитание к себе; надеюсь, добрый друг, вы не откажете мне в
этом, — поспешила прибавить княгиня; у нее уж и дыхание прервалось и слезы выступили
из глаз.
— Очень вам благодарен, я подумаю о том! — пробормотал он; смущение его так было велико, что он сейчас же уехал домой и, здесь, дня через два только рассказал Анне Гавриловне о предложении княгини, не назвав даже при
этом дочь, а объяснив только, что вот княгиня хочет
из Спирова от Секлетея взять к себе девочку на воспитание.
Зная, что Еспер Иваныч учение и образование предпочитает всему на свете, княгиня начала, по преимуществу, свою воспитанницу учить, и что
эти операции совершались над ней неупустительно и в обильном числе, мы можем видеть
из последнего письма девушки.
Симонов был человек неглупый; но, тем не менее, идя к Рожественскому попу, всю дорогу думал — какой
это табак мог у них расти в деревне. Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с собой высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста; волосы у него были завиты; из-за борта вицмундирчика виднелась бронзовая цепочка; сапоги светло вычищены.
— Ну, что же
из всего
этого выйдет?
— А
это какой? — спросил Павел
из книги и показывая на слог ги.
— Хорошо он умеет читать! — произнес Плавин, выведенный наконец
из терпенья всеми
этими объяснениями.
— Чего тут не уметь-то! — возразил Ванька, дерзко усмехаясь, и ушел в свою конуру. «Русскую историю», впрочем, он захватил с собою, развернул ее перед свечкой и начал читать, то есть
из букв делать бог знает какие склады, а
из них сочетать какие только приходили ему в голову слова, и воображал совершенно уверенно, что он
это читает!
— Сидеть публика будет на
этих стульях; тут их, должно быть, дюжины три; потом можно будет взять мебели
из гостиной!.. Ведь можно? — обратился Плавин к Симонову.
Плавин, наскоро пообедав, велел Ваньке поставить самовар и в кипятке
из него распустить клей и заварить на
этой воде клейстер.
Бритую хохлацкую голову и чуб он устроил: чуб —
из конских волос, а бритую голову —
из бычачьего пузыря, который без всякой церемонии натягивал на голову Павла и смазывал белилами с кармином, под цвет человечьей кожи, так что пузырь
этот от лица не было никакой возможности отличить; усы, чтобы они были как можно длиннее, он тоже сделал
из конских волос.
Когда молодой человек
этот стал переодеваться, то на нем оказалось превосходнейшее белье (он очень был любим одной своею пожилой теткой); потом, когда он оделся в костюм, набелился и нарумянился, подвел себе жженою пробкою усики, то
из него вышел совершеннейший красавчик.
Вслед за
этой четой скоро наполнились и прочие кресла, так что
из дырочки в переднем занавесе видны стали только как бы сплошь одна с другой примкнутые головы человеческие.
Павел, все
это время ходивший по коридору и повторявший умственно и, если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь, полураздетый
из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев, совсем еще не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
— Я говорю, что он женщина, — подхватил Разумов, — так обижается
этим!.. Стоит только ему груди
из теста приклеить, нынешний же год выйдет замуж…
Он в
эту минуту очень напомнил отца своего, когда тот выходил
из себя.
Вообще детские игры он совершенно покинул и повел, как бы в подражание Есперу Иванычу, скорее эстетический образ жизни. Он очень много читал (дядя обыкновенно присылал ему
из Новоселок, как только случалась оказия, и романы, и журналы, и путешествия); часто ходил в театр, наконец задумал учиться музыке. Желанию
этому немало способствовало то, что на том же верху Александры Григорьевны оказались фортепьяны. Павел стал упрашивать Симонова позволить ему снести их к нему в комнату.
Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем. Тот был охотник ходить с ружьем. Павел, как мы знаем, в детстве иногда бегивал за охотой, и как-то раз, идя с Николаем Силычем
из гимназии, сказал ему о том (они всегда почти
из гимназии ходили по одной дороге, хотя Павлу
это было и не по пути).
Сочинение
это произвело, как и надо ожидать, страшное действие… Инспектор-учитель показал его директору; тот — жене; жена велела выгнать Павла
из гимназии. Директор, очень добрый в сущности человек, поручил
это исполнить зятю. Тот, собрав совет учителей и бледный, с дрожащими руками, прочел ареопагу [Ареопаг — высший уголовный суд в древних Афинах, в котором заседали высшие сановники.] злокачественное сочинение; учителя, которые были помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча себе под нос...
— Вот
это хорошо, что вы
из деревни сюда переехали — ближе к доктору, — здесь вы гораздо скорее выздоровеете.
— А вот, кстати, — начал Павел, — мне давно вас хотелось опросить: скажите, что значил, в первый день нашего знакомства,
этот разговор ваш с Мари о том, что пишут ли ей
из Коломны, и потом она сама вам что-то такое говорила в саду, что если случится
это — хорошо, а не случится — тоже хорошо.
Аннушка на
это приказание отперла стоявшую на столе шкатулку и подала
из нее Есперу Иванычу пакет.
Об таковом намерении он написал отцу решительное письмо, в котором прямо объяснил, что без
этого его и
из гимназии не выпустят.
Павел находил, что
это все превосходно, и принялся вместе с тем заниматься латинским языком до неистовства: страницы по четыре он обыкновенно переводил
из Цицерона [Цицерон Марк Туллий (106-43 до нашей эры) — древнеримский оратор, философ и политический деятель.] и откалывал их Семену Яковлевичу, так что тот едва успевал повторять ему: «Так, да, да!»
Наконец заколебались хоругви в верху храма, и богоносцы стали брать образа на плечи;
из алтаря вышли священник и дьякон в дародаровых ризах, и вся
эта процессия ушла.
Ванька не только
из грамоты ничему не выучился, но даже, что и знал прежде, забыл; зато — сидеть на лавочке за воротами и играть на балалайке какие угодно песни, когда горничные выбегут в сумерки
из домов, —
это он умел!
Это было несколько обидно для его самолюбия; но, к счастью, кадет оказался презабавным малым: он очень ловко (так что никто и не заметил) стащил с вазы апельсин, вырезал на нем глаза, вытянул
из кожи нос, разрезал рот и стал апельсин слегка подавливать; тот при
этом точь-в-точь представил лицо человека, которого тошнит.
— Ужасная! — отвечал Абреев. — Он жил с madame Сомо. Та бросила его, бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством… Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло: государь узнал и велел его исключить
из службы… Теперь его, значит, прямо в тюрьму посадят…
Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
Павла покоробило даже при
этих словах. Сам он был в настоящие минуты слишком счастлив, — будущность рисовалась ему в слишком светлых и приятных цветах, — чтобы сочувствовать озлобленным мыслям и сетованиям Дрозденко; так что он, больше
из приличия, просидел у него с полчаса, а потом встал и начал прощаться.
— Monsieur Постен, а
это мой друг, monsieur Поль! — проговорила m-me Фатеева скороговоркой, не глядя ни на того, ни на другого
из рекомендуемых ею лиц, а потом сама сейчас же отошла и села к окну.
Этот отличный человек так ухаживал за Павлом не столько, кажется,
из усердия к нему, сколько
из того, что всякое дело, за которое он принимался, привык делать отлично!..
— И при
этом Макар Григорьев хвастливо вынул
из жилетного кармана двадцатипятирублевую бумажку и подал ее Огурцову.
Все
это маменька ваша, видно, рассудила и поняла, потому добрая и умная была, — вы
из лица с ней много схожи.
Павлу тогда и в голову не приходило, что он в
этом старике найдет себе со временем, в одну
из труднейших минут своей жизни, самого верного и преданного друга.
— Как у вас тут, дядя, хорошо, — совершенный рай! — произнес Павел, пораженный приятностию
этого вида и ароматичностью навевающегося
из сада воздуха.
— Еще бы!.. — проговорила княгиня. У ней всегда была маленькая наклонность к придворным известиям, но теперь, когда в ней совершенно почти потухли другие стремления, наклонность
эта возросла у ней почти в страсть. Не щадя своего хилого здоровья, она всюду выезжала, принимала к себе всевозможных особ
из большого света, чтобы хоть звук единый услышать от них о том, что там происходит.
Павел, видевший всю сцену
из окна, не мог в душе не рассмеяться
этому, но вот послышались еще шаги, только гораздо более твердые.