Неточные совпадения
Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав
эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей горячностью, потоком жестоких слов и выбежала
из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.
—
Это я-с, — сказал твердый и приятный женский голос, и из-за двери высунулось строгое рябое лицо Матрены Филимоновны, нянюшки.
Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие
из его круга, то
это произошло не оттого, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни.
— Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а я помню и знаю, что они погибли теперь, — сказала она видимо одну
из фраз, которые она за
эти три дня не раз говорила себе.
Место
это он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея Александровича Каренина, занимавшего одно
из важнейших мест в министерстве, к которому принадлежало присутствие; но если бы Каренин не назначил своего шурина на
это место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер, родных, двоюродных, дядей, теток, Стива Облонский получил бы
это место или другое подобное, тысяч в шесть жалованья, которые ему были нужны, так как дела его, несмотря на достаточное состояние жены, были расстроены.
— А плут порядочный должен быть
этот Фомин, — сказал Гриневич об одном
из лиц, участвовавших в деле, которое они разбирали.
— Нешто вышел в сени, а то всё тут ходил.
Этот самый, — сказал сторож, указывая на сильно сложенного широкоплечего человека с курчавою бородой, который, не снимая бараньей шапки, быстро и легко взбегал наверх по стертым ступенькам каменной лестницы. Один
из сходивших вниз с портфелем худощавый чиновник, приостановившись, неодобрительно посмотрел на ноги бегущего и потом вопросительно взглянул на Облонского.
Он был на «ты» со всеми, с кем пил шампанское, а пил он шампанское со всеми, и поэтому, в присутствии своих подчиненных встречаясь с своими постыдными «ты», как он называл шутя многих
из своих приятелей, он, со свойственным ему тактом, умел уменьшать неприятность
этого впечатления для подчиненных.
Но, несмотря на
это, как часто бывает между людьми, избравшими различные роды деятельности, каждый
из них, хотя, рассуждая, и оправдывал деятельность другого, в душе презирал ее.
Но, пробыв два месяца один в деревне, он убедился, что
это не было одно
из тех влюблений, которые он испытывал в первой молодости; что чувство
это не давало ему минуты покоя; что он не мог жить, не решив вопроса: будет или не будет она его женой; и что его отчаяние происходило только от его воображения, что он не имеет никаких доказательств в том, что ему будет отказано.
— Я не могу допустить, — сказал Сергей Иванович с обычною ему ясностью и отчетливостью выражения и изяществом дикции, — я не могу ни в каком случае согласиться с Кейсом, чтобы всё мое представление о внешнем мире вытекало
из впечатлений. Самое основное понятие бытия получено мною не чрез ощущение, ибо нет и специального органа для передачи
этого понятия.
— Да, но они, Вурст, и Кнауст, и Припасов, ответят вам, что ваше сознание бытия вытекает
из совокупности всех ощущений, что
это сознание бытия есть результат ощущений, Вурст даже прямо говорит, что, коль скоро нет ощущения, нет и понятия бытия.
— Вот
это всегда так! — перебил его Сергей Иванович. — Мы, Русские, всегда так. Может быть,
это и хорошая наша черта — способность видеть свои недостатки, но мы пересаливаем, мы утешаемся иронией, которая у нас всегда готова на языке. Я скажу тебе только, что дай
эти же права, как наши земские учреждения, другому европейскому народу, — Немцы и Англичане выработали бы
из них свободу, а мы вот только смеемся.
— У меня и коньков нет, — отвечал Левин, удивляясь
этой смелости и развязности в ее присутствии и ни на секунду не теряя ее
из вида, хотя и не глядел на нее.
— Нет, не скучно, я очень занят, — сказал он, чувствуя, что она подчиняет его своему спокойному тону,
из которого он не в силах будет выйти, так же, как
это было в начале зимы.
В
это время один
из молодых людей, лучший
из новых конькобежцев, с папироской во рту, в коньках, вышел
из кофейной и, разбежавшись, пустился на коньках вниз по ступеням, громыхая и подпрыгивая. Он влетел вниз и, не изменив даже свободного положения рук, покатился по льду.
«Славный, милый», подумала Кити в
это время, выходя
из домика с М-11е Linon и глядя на него с улыбкой тихой ласки, как на любимого брата. «И неужели я виновата, неужели я сделала что-нибудь дурное? Они говорят: кокетство. Я знаю, что я люблю не его; но мне всё-таки весело с ним, и он такой славный. Только зачем он
это сказал?…» думала она.
Левин же только оттого не выпил водки, что ему оскорбительна была
эта Француженка, вся составленная, казалось,
из чужих волос, poudre de riz и vinaigre de toilette.
— Еще бы! Что ни говори,
это одно
из удовольствий жизни, — сказал Степан Аркадьич. — Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало — три десятка, суп с кореньями….
— Что ты! Вздор какой!
Это ее манера…. Ну давай же, братец, суп!…
Это ее манера, grande dame, [важной дамы,] — сказал Степан Аркадьич. — Я тоже приеду, но мне на спевку к графине Бониной надо. Ну как же ты не дик? Чем же объяснить то, что ты вдруг исчез
из Москвы? Щербацкие меня спрашивали о тебе беспрестанно, как будто я должен знать. А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто не делает.
— А затем тебе знать Вронского, что
это один
из твоих конкурентов.
— Вронский —
это один
из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один
из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем — очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен;
это человек, который далеко пойдет.
Ты сам цельный характер и хочешь, чтобы вся жизнь слагалась
из цельных явлений, а
этого не бывает.
Взойдя наверх одеться для вечера и взглянув в зеркало, она с радостью заметила, что она в одном
из своих хороших дней и в полном обладании всеми своими силами, а
это ей так нужно было для предстоящего: она чувствовала в себе внешнюю тишину и свободную грацию движений.
Это было лицо Левина с насупленными бровями и мрачно-уныло смотрящими из-под них добрыми глазами, как он стоял, слушая отца и взглядывая на нее и на Вронского.
В
это время внизу, в маленьком кабинете князя, происходила одна
из часто повторявшихся между родителями сцен за любимую дочь.
Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что
это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что
это заманиванье есть один
из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как он.
— Хорошо доехали? — сказал сын, садясь подле нее и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери. Он знал, что
это был голос той дамы, которая встретилась ему при входе.
Весь день
этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не принимала никого, так как уж некоторые
из ее знакомых, успев узнать о ее прибытии, приезжали в
этот же день. Анна всё утро провела с Долли и с детьми. Она только послала записочку к брату, чтоб он непременно обедал дома. «Приезжай, Бог милостив», писала она.
— Ах, много! И я знаю, что он ее любимец, но всё-таки видно, что
это рыцарь… Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать всё состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину
из воды. Словом, герой, — сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про
эти двести рублей, которые он дал на станции.
— О чем
это? — спросил Степан Аркадьич, выходя
из кабинета и обращаясь к жене.
—
Это одна
из моих вернейших помощниц, — сказал Корсунский, кланяясь Анне Аркадьевне, которой он не видал еще. — Княжна помогает сделать бал веселым и прекрасным. Анна Аркадьевна, тур вальса, — сказал он нагибаясь.
— А, ты так? — сказал он. — Ну, входи, садись. Хочешь ужинать? Маша, три порции принеси. Нет, постой. Ты знаешь, кто
это? — обратился он к брату, указывая на господина в поддевке, —
это господин Крицкий, мой друг еще
из Киева, очень замечательный человек. Его, разумеется, преследует полиция, потому что он не подлец.
— А
эта женщина, — перебил его Николай Левин, указывая на нее, — моя подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее
из дома, — и он дернулся шеей, говоря
это. — Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет знать, — прибавил он, возвышая голос и хмурясь, — прошу любить и уважать ее. Она всё равно что моя жена, всё равно. Так вот, ты знаешь, с кем имеешь дело. И если думаешь, что ты унизишься, так вот Бог, а вот порог.
— Да не говори ей вы. Она
этого боится. Ей никто, кроме мирового судьи, когда ее судили за то, что она хотела уйти
из дома разврата, никто не говорил вы. Боже мой, что
это за бессмыслица на свете! — вдруг вскрикнул он. —
Эти новыя учреждения,
эти мировые судьи, земство, что
это за безобразие!
Один
этот вопрос ввел Левина во все подробности хозяйства, которое было большое и сложное, и он прямо
из коровника пошел в контору и, поговорив с приказчиком и с Семеном рядчиком, вернулся домой и прямо прошел наверх в гостиную.
Любовь к женщине он не только не мог себе представить без брака, но он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью. Его понятия о женитьбе поэтому не были похожи на понятия большинства его знакомых, для которых женитьба была одним
из многих общежитейских дел; для Левина
это было главным делом жизни, от которогo зависело всё ее счастье. И теперь от
этого нужно было отказаться!
— Я? ты находишь? Я не странная, но я дурная.
Это бывает со мной. Мне всё хочется плакать.
Это очень. глупо, но
это проходит, — сказала быстро Анна и нагнула покрасневшее лицо к игрушечному мешочку, в который она укладывала ночной чепчик и батистовые платки. Глаза ее особенно блестели и беспрестанно подергивались слезами. — Так мне
из Петербурга не хотелось уезжать, а теперь отсюда не хочется.
Не раз говорила она себе
эти последние дни и сейчас только, что Вронский для нее один
из сотен вечно одних и тех же, повсюду встречаемых молодых людей, что она никогда не позволит себе и думать о нем; но теперь, в первое мгновенье встречи с ним, ее охватило чувство радостной гордости.
Алексей Александрович вернулся
из министерства в четыре часа, но, как
это часто бывало, не успел войти к ней.
Она знала тоже, что действительно его интересовали книги политические, философские, богословские, что искусство было по его натуре совершенно чуждо ему, но что, несмотря на
это, или лучше вследствие
этого, Алексей Александрович не пропускал ничего
из того, что делало шум в
этой области, и считал своим долгом всё читать.
«То-то пустобрех», думал он, применяя в мыслях
это название
из охотничьего словаря к знаменитому доктору и слушая его болтовню о признаках болезни дочери.
Казалось, очень просто было то, что сказал отец, но Кити при
этих словах смешалась и растерялась, как уличенный преступник. «Да, он всё знает, всё понимает и
этими словами говорит мне, что хотя и стыдно, а надо пережить свой стыд». Она не могла собраться с духом ответить что-нибудь. Начала было и вдруг расплакалась и выбежала
из комнаты.
И, сказав
эти слова, она взглянула на сестру и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти
из комнаты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову.
Один
из умных людей, принадлежащих к
этому кружку, называл его «совестью Петербургского общества».
Теперь же, по возвращении
из Москвы, кружок
этот ей стал невыносим.
Первое время Анна искренно верила, что она недовольна им за то, что он позволяет себе преследовать ее; но скоро по возвращении своем
из Москвы, приехав на вечер, где она думала встретить его, a его не было, она по овладевшей ею грусти ясно поняла, что она обманывала себя, что
это преследование не только не неприятно ей, но что оно составляет весь интерес ее жизни.
—
Это надо рассказать вам. Я был занят, и чем? Даю вам
это из ста,
из тысячи… не угадаете. Я мирил мужа с оскорбителем его жены. Да, право!
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала
из театра. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял
эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
— Нисколько. У меня нет другого выхода. Кто-нибудь
из нас двух глуп. Ну, а вы знаете, про себя нельзя
этого никогда сказать.