Неточные совпадения
Еспер Иваныч предполагал
в том же
тоне выстроить и всю остальную усадьбу, имел уже от архитектора и рисунки для того, но и только пока!
— Не знаю, — начал он, как бы более размышляющим
тоном, — а по-моему гораздо бы лучше сделал, если бы отдал его к немцу
в пансион… У того, говорят, и за уроками детей следят и музыке сверх того учат.
Когда он» возвратились к тому месту, от которого отплыли, то рыбаки вытащили уже несколько
тоней: рыбы попало пропасть; она трепетала и блистала своей чешуей и
в ведрах, и
в сети, и на лугу береговом; но Еспер Иваныч и не взглянул даже на всю эту благодать, а поспешил только дать рыбакам поскорее на водку и, позвав Павла, который начал было на все это глазеть, сел с ним
в линейку и уехал домой.
— Нет, не видал! — отвечал
в насмешливом
тоне Павел.
— Для высшего надзора за порядком, полагаю! — сказал Павел
в том же комическом
тоне.
— Почему же
в Демидовское, а не
в университет? Демидовцев я совсем не знаю, но между университетскими студентами очень много есть прекрасных и умных молодых людей, — проговорила девушка каким-то солидным
тоном.
— Pardon, cousin [Извините, кузен (франц.).], — сказала ему Мари, но таким холодно-вежливым
тоном, каким обыкновенно все
в мире хозяйки говорят всем
в мире гостям.
Александра Григорьевна взглянула на Павла. С одной стороны, ей понравилась речь его, потому что она услышала
в ней несколько витиеватых слов, а с другой — она ей показалась по
тону, по крайней мере, несколько дерзкою от мальчика таких лет.
— Православие должно было быть чище, — говорил он ему своим увлекающим
тоном, — потому что христианство
в нем поступило
в академию к кротким философам и ученым, а
в Риме взяли его
в руки себе римские всадники.
— Да, он всегда желал этого, — произнес, почти с удивлением, Постен. — Но потом-с!.. — начал он рассказывать каким-то чересчур уж пунктуальным
тоном. — Когда сам господин Фатеев приехал
в деревню и когда все мы — я, он, Клеопатра Петровна — по его же делу отправились
в уездный город, он там,
в присутствии нескольких господ чиновников, бывши, по обыкновению,
в своем послеобеденном подшефе, бросается на Клеопатру Петровну с ножом.
— Барин вы наш будущий будете, — властвовать над нами станете, — продолжал Макар Григорьев почти насмешливым
тоном. —
В маменьку только больше будете, а не
в папеньку, — прибавил он совершенно уже серьезно.
— Действительно, — продолжал Павел докторальным
тоном, — он бросился на нее с ножом, а потом, как все дрянные люди
в подобных случаях делают, испугался очень этого и дал ей вексель; и она, по-моему, весьма благоразумно сделала, что взяла его; потому что жить долее с таким пьяницей и негодяем недоставало никакого терпения, а оставить его и самой умирать с голоду тоже было бы весьма безрассудно.
— Выкинуть-с! — повторил Салов резким
тоном, — потому что Конт прямо говорит: «Мы знаем одни только явления, но и
в них не знаем — каким способом они возникли, а можем только изучать их постоянные отношения к другим явлениям, и эти отношения и называются законами, но сущность же каждого предмета и первичная его причина всегда были и будут для нашего разума — terra incognita». [неизвестная земля, область (лат.).]
— Потому что, — продолжал Неведомов тем же спокойным
тоном, — может быть, я,
в этом случае, и не прав, — но мне всякий позитивный, реальный, материальный, как хотите назовите, философ уже не по душе, и мне кажется, что все они чрезвычайно односторонни: они думают, что у человека одна только познавательная способность и есть — это разум.
— Отчего же нет? Я видал бродяг и мошенников пообразованнее его, — возразил наивно Салов; вообще,
тоном голоса своего и всем тем, что говорил о Неведомове он, видимо, старался уронить его
в глазах Павла.
Салов сначала было адресовался к нему весьма дружественно, но вновь прибывший как-то чересчур сухо отвечал ему, так что Салов, несмотря на свой обычно смелый и дерзкий
тон, немного даже сконфузился и с разговорами своими отнесся к сидевшей
в уединении Анне Ивановне.
Священник слушал его, потупив голову. Полковник тоже сидел, нахмурившись: он всегда терпеть не мог, когда Александр Иванович начинал говорить
в этом
тоне. «Вот за это-то бог и не дает ему счастия
в жизни: генерал — а сидит
в деревне и пьет!» — думал он
в настоящую минуту про себя.
— И
в Петербурге тоже-с, и
в Петербурге!.. По крайней мере, когда я
в последний раз был там, — говорил Александр Иванович явно грустным
тоном, — Вася Каратыгин мне прямо жаловался, что он играет всякую дребедень, а что поумней — ему не позволяют играть.
— Ну, будут и все сорок, — сказал полковник. По его
тону весьма было заметно, что у него некоторый гвоздь сидел
в голове против Фатеевой. «Барыня шалунья!» — думал он про себя.
И все это Иван говорил таким
тоном, как будто бы и
в самом деле знал дорогу. Миновали, таким образом, они Афанасьево, Пустые Поля и въехали
в Зенковский лес. Название, что дорога
в нем была грязная, оказалось слишком слабым: она была адски непроходимая, вся изрытая колеями, бакалдинами; ехать хоть бы легонькою рысью было по ней совершенно невозможно: надо было двигаться шаг за шагом!
— Я, приехав
в Москву, нарочно зашел
в университет, чтобы узнать ваш адрес… Как не стыдно, что вы во все время нашей разлуки — хоть бы строчку написали, — говорил Плавин, видимо желая придать своему голосу как можно более дружественный
тон.
«Cher ангельчик! — начинала она это письмо, —
в то время, как ты
утопаешь в море твоего счастия, я хочу нанести тебе крошечный, едва чувствительный для тебя удар, но
в котором заранее прошу у тебя извинения.
— Письма твои, — отвечала Фатеева притворно-равнодушным
тоном, — смотрела, как их
в чемодан положить и подальше спрятать.
Вихров писал таким образом целый день; все выводимые им образы все больше и больше яснели
в его воображении, так что он до мельчайших подробностей видел их лица, слышал
тон голоса, которым они говорили, чувствовал их походку, совершенно знал все, что у них
в душе происходило
в тот момент, когда он их описывал.
— С величайшею готовностью, — произнес Салов, как будто бы ничего
в мире не могло ему быть приятнее этого предложения. — Когда ж вы это написали? — продолжал он
тоном живейшего участия.
— Соблазнить, изменить и бросить женщину — это, по-твоему, не подло? Вы, Юлия, еще молоды, и потому о многом еще не можете и судить!.. — И m-lle Прыхина приняла даже при этом несколько наставнический
тон. — Вот, когда сами испытаете что-нибудь подобное
в жизни, так и поймете, каково это перенести каждой женщине и девушке.
В почти совершенно еще темном храме Вихров застал казначея, служившего заутреню, несколько стариков-монахов и старика Захаревского. Вскоре после того пришла и Юлия. Она стала рядом с отцом и заметно была как бы чем-то недовольна Вихровым. Живин проспал и пришел уж к концу заутрени. Когда наши путники, отслушав службу, отправились домой, солнце уже взошло, и мельница со своими амбарами, гатью и берегами реки, на которых гуляли монастырские коровы и лошади, как бы
тонула в тумане росы.
— Она померла еще весной. Он об этом узнал, был у нее даже на похоронах, потом готовился уже постричься
в большой образ, но пошел с другим монахом купаться и
утонул — нечаянно ли или с умыслом, неизвестно; но последнее, кажется, вероятнее, потому что не давал даже себя спасать товарищу.
— Наказания вам за таковые ваши преступления, — продолжал Абреев тем же
тоном, — положены нижеследующие: вас назначено отправить
в одну из губерний с определением вас на службу и с воспрещением вам въезда
в обе столицы.
— Меня-с!.. Смею вам представить себя
в пример, — произнес тем же раздраженным
тоном Вихров.
Когда известная особа любила сначала Постена, полюбила потом вас… ну, я думала, что
в том она ошиблась и что вами ей не увлечься было трудно, но я все-таки всегда ей говорила: «Клеопаша, это последняя любовь, которую я тебе прощаю!» — и, положим, вы изменили ей, ну, умри тогда, умри, по крайней мере, для света, но мы еще, напротив, жить хотим… у нас сейчас явился доктор, и мне всегда давали такой
тон, что это будто бы возбудит вашу ревность; но вот наконец вы уехали, возбуждать ревность стало не
в ком, а доктор все тут и оказывается, что давно уж был такой же amant [любовник (франц.).] ее, как и вы.
— До начальника губернии, — начал он каким-то размышляющим и несколько лукавым
тоном, — дело это, надо полагать, дошло таким манером: семинарист к нам из самых этих мест, где убийство это произошло, определился
в суд; вот он приходит к нам и рассказывает: «Я, говорит, гулял у себя
в селе,
в поле… ну, знаете, как обыкновенно молодые семинаристы гуляют… и подошел, говорит, я к пастуху попросить огня
в трубку, а
в это время к тому подходит другой пастух — из деревни уж Вытегры; сельский-то пастух и спрашивает: «Что ты, говорит, сегодня больно поздно вышел со стадом?» — «Да нельзя, говорит, было: у нас сегодня ночью у хозяина сын жену убил».
— Я говорю не
в отношении вас, а
в отношении опекуна, — произнес губернатор самым равнодушным
тоном, как бы не принимая
в этом деле никакого личного участия.
— Где же тут его искать? Темно становится — и лес-то велик, — отвечали те
в один почти голос и явно насмешливым
тоном.
— Нельзя ей сейчас сюда! — возразила Катишь урезонивающим
тоном. — Во-первых, она сама с дороги переодевается и отдыхает; а потом, вы и себя-то приведите хоть сколько-нибудь
в порядок, — смотрите, какой у вас хаос! — продолжала Катишь и начала прибирать на столе, складывать
в одно место раскиданное платье; наконец, взяла гребенку и подала ее Вихрову, непременно требуя, чтобы он причесался.
В одно утро, наконец, Вихров и Мари поехали к ним вдвоем
в коляске. Герой мой и тут, глядя на Мари,
утопал в восторге — и она с какой-то неудержимой любовью глядела на него.
Вихров
утопал в блаженстве, слушая последние слова Мари.
— А тем, — отвечал тот прежним же озлобленным и огорченным
тоном, — что она теперь не женщина стала, а какое-то чудовище:
в бога не верует, брака не признает, собственности тоже, Россию ненавидит.
— О нет! — произнес Абреев. — Но это вы сейчас чувствуете по
тону получаемых бумаг, бумаг, над которыми, ей-богу, иногда приходилось целые дни просиживать, чтобы понять, что
в них сказано!.. На каждой строчке: но, впрочем, хотя… а что именно — этого-то и не договорено, и из всего этого вы могли вывести одно только заключение, что вы должны были иметь железную руку, но мягкую перчатку.
— Общину выдумали, во-первых, не
в Петербурге, — начал ему отвечать
в явно насмешливом
тоне Плавин, — а скорей
в Москве; но и там ее не выдумали, потому что она долгое время существовала у нашего народа, была им любима и охраняема; а то, что вы говорите, как он не любит ее теперь, то это опять только один ваш личный взгляд!