Неточные совпадения
— Он у меня, ваше превосходительство, один! — отвечал полковник. — Здоровья слабого… Там, пожалуй, как раз затрут… Знаю я эту военную
службу, а
в нынешних армейских полках и сопьется еще, пожалуй!
— Прощай, мой ангел! — обратилась она потом к Паше. — Дай я тебя перекрещу, как перекрестила бы тебя родная мать; не меньше ее желаю тебе счастья. Вот, Сергей, завещаю тебе отныне и навсегда, что ежели когда-нибудь этот мальчик, который со временем будет большой, обратится к тебе (по
службе ли, с денежной ли нуждой), не смей ни минуты ему отказывать и сделай все, что будет
в твоей возможности, — это приказывает тебе твоя мать.
— Добрая, говорунья только, краснобайка!.. Все советует мне теперь, чтобы я отдал тебя
в военную
службу.
Маремьяна Архиповна знала, за что ее бьют, — знала, как она безвинно
в этом случае терпит; но ни одним звуком, ни одной слезой никому не пожаловалась, чтобы только не повредить
службе мужа.
В настоящее время Ардальон Васильевич был изукрашен крестами и, по
службе в разных богоугодных заведениях, состоял уже
в чине статского советника.
Увидав Захаревских
в церкви, Александра Григорьевна слегка мотнула им головой; те,
в свою очередь, тоже издали поклонились ей почтительно: они знали, что Александра Григорьевна не любила, чтобы
в церкви, и особенно во время
службы, подходили к ней.
— Неужели лучше
в службе-то на лошади верхом ездили? — сказала Анна Гавриловна.
Еспер Иваныч остался при ней; но и тут, чтобы не показать, что мать заедает его век, обыкновенно всем рассказывал, что он к
службе неспособен и желает жить
в деревне.
— Потом ненадолго
в Демидовское [Демидовское — училище правоведения
в Ярославле, основанное
в 1805 году.], а там и
в военную
службу, и
в свиту.
Все переходили по недоделанному полу
в комнату Мари, которая оказалась очень хорошенькой комнатой, довольно большою, с итальянским окном, выходившим на сток двух рек; из него по обе стороны виднелись и суда, и мачты, и паруса, и плашкотный мост, и наконец противоположный берег, на склоне которого размещался монастырь, окаймленный оградою с стоявшими при ней угловыми башнями, крытыми черепицею, далее за оградой кельи и
службы, тоже крытые черепицей, и среди их церкви и колокольни с серебряными главами и крестами.
Приходская церковь Крестовниковых была небогатая:
служба в ней происходила
в низеньком, зимнем приделе, иконостас которого скорее походил на какую-то дощаную перегородку; колонны, его украшающие, были тоненькие; резьбы на нем совсем почти не было; живопись икон — нового и очень дурного вкуса; священник — толстый и высокий, но ризы носил коротенькие и узкие; дьякон — хотя и с басом, но чрезвычайно необработанным, — словом, ничего не было, что бы могло подействовать на воображение, кроме разве хора певчих, мальчиков из ближайшего сиротского училища, между которыми были недурные тенора и превосходные дисканты.
Когда,
в начале
службы, священник выходил еще
в одной епитрахили и на клиросе читал только дьячок, Павел беспрестанно переступал с ноги на ногу, для развлечения себя, любовался, как восходящее солнце зашло сначала
в окна алтаря, а потом стало проникать и сквозь розовую занавеску, закрывающую резные царские врата.
Вслед за тем
служба приняла более торжественный вид: священник надел ризу, появился дьякон, и певчие запели: «Чертог твой вижду, спасе мой, украшенный!»
В воображении Павла вдруг представился чертог господа и та чистая и светлая одежда, которую надобно иметь, чтобы внити
в него.
Он возвратился из церкви под влиянием сильнейшего религиозного настроения, и когда потом, часу
в двенадцатом, заблаговестили к преждеосвященной обедне, он первый отправился к
службе; и его даже удивляло, каким образом такие религиозные люди, как Семен Яковлевич и Евлампия Матвеевна, молились без всякого увлечения: сходят
в церковь, покланяются там
в пояс и
в землю, возвратятся домой только несколько усталые, как бы после какого-то чисто физического труда.
Он
в продолжение пятницы отслушал все
службы, целый день почти ничего не ел и
в самом худшем своем платье и с мрачным лицом отправился
в церковь.
— Ужасная! — отвечал Абреев. — Он жил с madame Сомо. Та бросила его, бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством… Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло: государь узнал и велел его исключить из
службы… Теперь его, значит, прямо
в тюрьму посадят… Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
В такого рода размышлениях Павел простоял всю
службу и домой возвратился еще более утомленный, но
в прохладной атмосфере храма значительно освежившийся.
— Ты, однако, прежде хотел поступить на математический с тем, чтобы идти
в военную
службу, — продолжала Мари с участием.
— Вероятно,
в штатскую
службу, — отвечал тот.
— А вот что такое военная
служба!.. — воскликнул Александр Иванович, продолжая ходить и подходя по временам к водке и выпивая по четверть рюмки. — Я-с был девятнадцати лет от роду, титулярный советник, чиновник министерства иностранных дел, но когда
в двенадцатом году моей матери объявили, что я поступил солдатом
в полк, она встала и перекрестилась: «Благодарю тебя, боже, — сказала она, — я узнаю
в нем сына моего!»
— Дело доброе! — подхватил Плавин. — И что же потом: к нам
в Петербург на
службу?
— И еще бы дальше ушел, если бы
в морской
службе служил, — подхватил Петин.
Малейшие стоны его, я вообразить не могу, до какой степени раздирали мне сердце, но, впрочем, ты сам знаешь по собственному опыту, что я
в привязанностях моих пределов не знаю, и вдруг за все это, за всю любовь и
службу моему супругу, я начинаю видеть, что он все чаще и чаще начинает приезжать домой пьяный.
— Жизнь вольного казака, значит, желаете иметь, — произнес Захаревский; а сам с собой думал: «Ну, это значит шалопайничать будешь!» Вихров последними ответами очень упал
в глазах его: главное, он возмутил его своим намерением не служить: Ардальон Васильевич
службу считал для каждого дворянина такою же необходимостью, как и воздух. «Впрочем, — успокоил он себя мысленно, — если жену будет любить, так та и служить заставит!»
— Что, мы
службу застанем
в монастыре? — спросил тот.
— Где тут, какая теперь
служба, — отвечал опять как бы с сердцем монах, — настоятель-то
в отлучке, а братия вся на работе.
В почти совершенно еще темном храме Вихров застал казначея, служившего заутреню, несколько стариков-монахов и старика Захаревского. Вскоре после того пришла и Юлия. Она стала рядом с отцом и заметно была как бы чем-то недовольна Вихровым. Живин проспал и пришел уж к концу заутрени. Когда наши путники, отслушав
службу, отправились домой, солнце уже взошло, и мельница со своими амбарами, гатью и берегами реки, на которых гуляли монастырские коровы и лошади, как бы тонула
в тумане росы.
Когда я приехал туда и по
службе сошелся с разными людьми, то мне стыдно стало за самого себя и за свои понятия: я бросил всякие удовольствия и все время пребывания моего
в Париже читал, учился, и теперь, по крайней мере, могу сказать, что я человек, а не этот вот мундир.
— Нет; во-первых, меня успокаивает сознание моего собственного превосходства; во-вторых, я служу потому только, что все служат. Что же
в России делать, кроме
службы! И я остаюсь
в этом звании, пока не потребуют от меня чего-нибудь противного моей совести; но заставь меня хоть раз что-нибудь сделать, я сейчас же выхожу
в отставку. (Картавленья нисколько уже было не слыхать
в произношении полковника.)
— Наказания вам за таковые ваши преступления, — продолжал Абреев тем же тоном, — положены нижеследующие: вас назначено отправить
в одну из губерний с определением вас на
службу и с воспрещением вам въезда
в обе столицы.
— Далеко не шутка! — повторил и Абреев. — Мой совет, mon cher, вам теперь покориться вашей участи, ехать, куда вас пошлют; заслужить, если это возможно будет, благорасположение губернатора, который пусть хоть раз
в своем отчете упомянет, что вы от ваших заблуждений совершенно отказались и что примерным усердием к
службе стараетесь загладить вашу вину.
— Тут о вашей способности или неспособности к
службе никто и не заботится, но вы обязаны служить: как сосланный
в Енисейскую губернию должен жить
в Енисейской губернии, или сосланный на каторгу должен работать на каторге, — хотя, может быть, они и неспособны на то.
Он хотел вечер лучше просидеть у себя
в номере, чтобы пособраться несколько с своими мыслями и чувствами; но только что он поприлег на свою постель, как раздались тяжелые шаги, и вошел к нему курьер и подал щегольской из веленевой бумаги конверт,
в который вложена была, тоже на веленевой бумаге и щегольским почерком написанная, записка: «Всеволод Никандрыч Плавин, свидетельствуя свое почтение Павлу Михайловичу Вихрову, просит пожаловать к нему
в одиннадцать часов утра для объяснения по делам
службы».
— Господин министр, — начал он, сам стоя и не сажая Вихрова, — поручил мне вам передать:
в какую губернию вы желаете быть отправлены и определены на
службу?
— Решили, чтобы сослать меня
в… губернию и определить там на
службу.
— Он был сначала взят, — отвечал он, — за высокий рост
в адъютанты… Здесь он приучился к писарской канцелярской
службе; был потом, кажется,
в жандармах и сделан наконец губернатором.
Из-за какого же черта теперь я стану ругать человека, который, я знаю, на каждом шагу может принесть существенный вред мне по
службе, —
в таком случае уж лучше не служить, выйти
в отставку!
Стряпчий взял у него бумагу и ушел. Вихров остальной день провел
в тоске, проклиная и свою
службу, и свою жизнь, и самого себя. Часов
в одиннадцать у него
в передней послышался шум шагов и бряцанье сабель и шпор, — это пришли к нему жандармы и полицейские солдаты; хорошо, что Ивана не было, а то бы он умер со страху, но и Груша тоже испугалась. Войдя к барину с встревоженным лицом, она сказала...
Ночь была совершенно темная, а дорога страшная — гололедица. По выезде из города сейчас же надобно было ехать проселком. Телега на каждом шагу готова была свернуться набок. Вихров почти желал, чтобы она кувырнулась и сломала бы руку или ногу стряпчему, который начал становиться невыносим ему своим усердием к
службе.
В селении, отстоящем от города верстах
в пяти, они, наконец, остановились. Солдаты неторопливо разместились у выходов хорошо знакомого им дома Ивана Кононова.
— Сделайте одолжение, — подхватил Вихров, — но только и я уж,
в свою очередь, попрошу вас пустить меня на вашу
службу не как чиновника, а как частного человека.
— Слышите! — воскликнул он вдруг, показывая рукой
в одну сторону. — Это ведь
служба их идет!
— Мы, бачка, думали, что
в нашей церкви
службы не будет, — подхватил другой раскольник.
Что это у тебя за неприятности по
службе, — напиши мне поскорее, не нужно ли что похлопотать
в Петербурге: я поеду всюду и стану на коленях вымаливать для тебя!
— Да-с, — продолжал судья каким-то ровным и металлическим голосом, — он нашел, что меня нельзя на это место утвердить, потому что я к
службе нерадив, жизни разгульной и
в понятиях вольнодумен.
Что я не нерадив к
службе — это я могу доказать тем, что после каждой ревизии моего суда он объявлял мне печатную благодарность; бывал-с потом весьма часто у меня
в доме; я у него распоряжался на балах, был приглашаем им на самые маленькие обеды его.
«Что это, — я говорю невиннейшим, знаете, голосом, — Ивана-то Алексеевича вытурили, говорят, из
службы?» — «Да, говорит, он не хочет больше служить и переезжает
в Москву».
— И выходите сейчас же! Черт с ней, с этой
службой! Я сам, вон,
в предводители даже никогда не баллотировался, потому что все-таки надобно кланяться разным властям. Однако прощайте, — прибавил он, заметив, что у хозяина от сильного волнения слезы уж показывались на глазах.
Перед Вихровым
в это время стоял старик с седой бородой,
в коротенькой черной поддевке и
в солдатских, с высокими голенищами, сапогах. Это был Симонов. Вихров, как тогда посылали его на
службу, сейчас же распорядился, чтобы отыскали Симонова, которого он сделал потом управляющим над всем своим имением. Теперь он, по крайней мере, с полчаса разговаривал с своим старым приятелем, и все их объяснение больше состояло
в том, что они говорили друг другу нежности.
Гроб между тем подняли. Священники запели, запели и певчие, и все это пошло
в соседнюю приходскую церковь. Шлепая по страшной грязи, Катишь шла по средине улицы и вела только что не за руку с собой и Вихрова; а потом, когда гроб поставлен был
в церковь, она отпустила его и велела приезжать ему на другой день часам к девяти на четверке, чтобы после
службы проводить гроб до деревни.
Катишь
в самом деле получила два требующие ее предписания, но она все-таки хотела прежде походить за своим близким ей больным, а потом уже ехать на
службу.