Неточные совпадения
— Нет, у меня-то благодарить бога надо, а
тут вот у соседей моих, мужичков Александры Григорьевны Абреевой, по полям-то проезжаешь, боже ты мой! Кровью сердце обливается; точно после саранчи какой, — волотина волотину кличет! […волотина волотину кличет — волотина — соломинка ржи или другого злачного растения.]
— На-ка
вот тебе, — сказал он, подавая его Паше: —
тут есть три-четыре рыжичка; если тебе захочется полакомиться, — книжку какую-нибудь купить, в театр сходить, — ты загляни в эту шапочку, к тебе и выскочит оттуда штучка, на которую ты можешь все это приобресть.
— Ничего, сыдыте, я
вот и
тут постою! — отвечал Николай Силыч с несколько малороссийским акцентом и встал у притолки.
— Ну так
вот что, мой батюшка, господа мои милые, доложу вам, — начала старуха пунктуально, — раз мы, так уж сказать, извините, поехали с Макаром Григорьичем чай пить. «
Вот, говорит,
тут лекарев учат, мертвых режут и им показывают!» Я, согрешила грешная, перекрестилась и отплюнулась. «Экое место!» — думаю; так, так сказать, оно оченно близко около нас, — иной раз ночью лежишь, и мнится: «Ну как мертвые-то скочут и к нам в переулок прибегут!»
Макар Григорьев, для первого знакомства, взглянул на него с каким-то презрением и, как собаке какой, указав место на осоке, проговорил: «На
вот спи
тут: где же тебе больше!»
Я очень хорошо понимаю, что разум есть одна из важнейших способностей души и что, действительно, для него есть предел, до которого он может дойти; но
вот тут-то, где он останавливается, и начинает, как я думаю, работать другая способность нашей души — это фантазия, которая произвела и искусства все и все религии и которая, я убежден, играла большую роль в признании вероятности существования Америки и подсказала многое к открытию солнечной системы.
—
Вот они где
тут! — воскликнул толстяк и, потом, пошел со всеми здороваться: у каждого крепко стискивал руку, тряс ее; потом, с каждым целовался, не исключая даже и Вихрова, которого он и не знал совсем.
— Полагаю! — отвечал протяжно Салов. — Разве
вот что, — прибавил он, подумав немного и с какою-то полунасмешкой, —
тут у меня есть и водится со мною некто купчишка — Вахрамеев. Батька у него уехал куда-то на ярмарку и оставил ему под заведование москательную лавку. Он теперь мне проигрывает и платит мне мелом, умброй, мышьяком, и все сие я понемножку сбываю.
—
Вот как, и деньги отдадите и родных на волю отпустите, — что-то уж больно много милостей-то будет. Нечего
тут заранее пустое дело болтать. Есть у вас теперь деньги или нет?
— Э, что
тут говорить, — начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая себе грудь. —
Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, — прибавил он, показывая глазами на памятники, — какие бы тебя страдания ни постигли, вспомни, что они кончатся и что ты будешь
тут!
— А
вот этот господин, — продолжал Салов, показывая на проходящего молодого человека в перчатках и во фраке, но не совсем складного станом, — он вон и выбрит, и подчищен, а такой же скотина, как и батька; это
вот он из Замоскворечья сюда в собрание приехал и танцует, пожалуй, а как перевалился за Москву-реку, опять все свое пошло в погребок, — давай ему мадеры, чтобы зубы ломило, — и если
тут в погребе сидит поп или дьякон: — «Ну, ты, говорит, батюшка, прочти Апостола, как Мочалов, одним голосам!»
Потом осень, разделка им начнется: они все свои прогулы и нераденье уж и забыли, и давай только ему денег больше и помни его услуги; и
тут я, — может быть, вы не поверите, — а я
вот, матерь божья, кажинный год после того болен бываю; и не то, чтобы мне денег жаль, — прах их дери, я не жаден на деньги, — а то, что никакой справедливости ни в ком из псов их не встретишь!
—
Вот я сегодня у вас
тут переписывал, что предводитель ничего с дворянами не может сделать, — это ведь и правда, пожалуй, — заговорил Добров в одну из послеобеденных бесед.
—
Вот у него с маменькой своей какая по любви-то история была, сильнеющая; он года с три, что ли, тому назад приезжал сюда на целое лето, да и втюрился
тут в одну крестьянскую девушку свою.
— Да, ничего, понравилась, — отвечал Живин. —
Тут вот про нее болтали, что она, прежде чем с тобой, с каким-то барином еще жила.
— А,
вот он, университет!
Вот он, я вижу, сидит в этих словах! — кричал Александр Иваныч. — Это гуманность наша, наш космополитизм, которому все равно, свой или чужой очаг. Поляки, сударь, вторгались всегда в нашу историю: заводилась ли крамола в царском роде — они
тут; шел ли неприятель страшный, грозный, потрясавший все основы народного здания нашего, — они в передних рядах у него были.
— Нехорошо-то очень, пожалуй, и не сделается! — возразил ей почти со вздохом доктор. — Но
тут вот какая беда может быть: если вы останетесь в настоящем положении, то эти нервные припадки, конечно, по временам будут смягчаться, ожесточаться, но все-таки ничего, — люди от этого не умирают; но сохрани же вас бог, если вам будет угрожать необходимость сделаться матерью, то я тогда не отвечаю ни за что.
— Что ж мудреного! — подхватил доктор. — Главное дело
тут, впрочем, не в том! — продолжал он, вставая с своего места и начиная самым развязным образом ходить по комнате. — Я
вот ей самой сейчас говорил, что ей надобно, как это ни печально обыкновенно для супругов бывает, надобно отказаться во всю жизнь иметь детей!
— Строго здесь ужасно, ужас как строго! — воскликнул Кергель. — Я
вот лет десять бьюсь
тут, ничего путного не могу достать.
— Меня
тут вот давит, душит; хочу делать все гадости и все мерзости!
— Так, значит-с, мы в осмотре напишем, что нашли раскиданными по иолу подлобники! — И Миротворский указал Вихрову на лежащие
тут и там небольшие стеганые ситцевые подушки. — Это
вот сейчас видно, что они молились
тут и булдыхались в них своими головами.
Когда известная особа любила сначала Постена, полюбила потом вас… ну, я думала, что в том она ошиблась и что вами ей не увлечься было трудно, но я все-таки всегда ей говорила: «Клеопаша, это последняя любовь, которую я тебе прощаю!» — и, положим, вы изменили ей, ну, умри тогда, умри, по крайней мере, для света, но мы еще, напротив, жить хотим… у нас сейчас явился доктор, и мне всегда давали такой тон, что это будто бы возбудит вашу ревность; но
вот наконец вы уехали, возбуждать ревность стало не в ком, а доктор все
тут и оказывается, что давно уж был такой же amant [любовник (франц.).] ее, как и вы.
Я, матерь божья, так за барина остервенился, выхватил у солдата одного ружье, побежал тоже на неприятеля, и
вот согрешил грешный: бабенка
тут одна попалась, ругается тоже, — так ее в ногу пырнул штыком, что завертелась даже, и пошли мы, братец, после того по избам бесчинствовать.
— Глядите-ко, глядите: в лесу-то пни все идут!.. — говорил он, показывая на мелькавшие в самом деле в лесу пни и отстоящие весьма недалеко один от другого. — Это нарочно они
тут и понаделаны — в лесу-то у них скит был,
вот они и ходили туда по этим пням!..
— Да
вот хоть
тут, на виду будут ставить побережнее, около моего дома, — отвечал голова.
— Да поди ты
вот — глупость-то наша крестьянская: обмануть все думают его! Ну, где
тут, обманешь ли эка-то! — отвечал староста.
— Это как вы знаете, кто вам объяснил это? — возразила ему становая насмешливо, — на исповеди, что ли, кто вам открыл про то!.. Так вам самому язык за это вытянут, коли вы рассказываете, что на духу вам говорят;
вот они все
тут налицо, — прибавила она, махнув головой на раскольников. — Когда вас муж захватывал и обирал по рублю с души? — обратилась она к тем.
—
Тут чиновники
вот тоже были; я сама пришла к ним и сказалась, — отвечала она довольно бойко.
— Да вот-с
тут как-нибудь, — отвечал Иван опять как-то нерешительно; у него мгновенно уже все перевернулось в голове. «Зачем жениться теперь, лучше бы барин просто дал сто рублей», — думал он.
— А вы
вот посидите
тут, — продолжала она простодушным и очень развязным тоном, — отдохните немножко, выкушайте с дороги чайку, а я схожу да приготовлю его на свидание с вами. Это ваш сынок, конечно? — заключила Катишь, показывая на мальчика.
— Тут-с
вот есть Иван, что горничную убил у нас, — начал он, показывая в сторону головой, — он в остроге содержался; теперь это дело решили, чтобы ничего ему, и выпустили… Он тоже воротиться сюда по глупости боится. «Что, говорит, мне идти опять под гнев барина!.. Лучше позволили бы мне — я в солдаты продамся, меня покупают».
— Нет, не глупости! — воскликнул, в свою очередь, Живин. — Прежде, когда
вот ты, а потом и я, женившись, держали ее на пушкинском идеале, она была женщина совсем хорошая; а
тут, как ваши петербургские поэты стали воспевать только что не публичных женщин, а критика — ругать всю Россию наповал, она и спятила, сбилась с панталыку: сначала объявила мне, что любит другого; ну, ты знаешь, как я всегда смотрел на эти вещи. «Очень жаль, говорю, но, во всяком случае, ни стеснять, ни мешать вам не буду!»