Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный,
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется зá полдень, и снова
До утра жизнь
его готова,
Однообразна и пестра,
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был
он средь пиров
Неосторожен и здоров?
Питая горьки размышленья,
Среди печальной
их семьи,
Онегин взором сожаленья
Глядит на дымные струи
И мыслит, грустью отуманен:
Зачем я пулей в грудь не ранен?
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, Создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Среди поклонников послушных
Других причудниц я видал,
Самолюбиво равнодушных
Для вздохов страстных и похвал.
И что ж нашел я с изумленьем?
Они, суровым поведеньем
Пугая робкую любовь,
Ее привлечь умели вновь,
По крайней мере сожаленьем,
По крайней мере звук речей
Казался иногда нежней,
И с легковерным ослепленьем
Опять любовник молодой
Бежал за милой суетой.
Один
среди своих владений,
Чтоб только время проводить,
Сперва задумал наш Евгений
Порядок новый учредить.
В своей глуши мудрец пустынный,
Ярем
он барщины старинной
Оброком легким заменил;
И раб судьбу благословил.
Зато в углу своем надулся,
Увидя в этом страшный вред,
Его расчетливый сосед;
Другой лукаво улыбнулся,
И в голос все решили так,
Что
он опаснейший чудак.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом,
они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели
среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?
Почтмейстер заметил, что Чичикову предстоит священная обязанность, что
он может сделаться
среди своих крестьян некоторого рода отцом, по
его выражению, ввести даже благодетельное просвещение, и при этом случае отозвался с большою похвалою об Ланкастеровой школе [Ланкастерова школа — обучение по системе английского педагога Ланкастера (1778–1838), по которой педагог обучает только лучших учеников, а те, в свою очередь, обучают других учеников.
Он был
среди граждан совершенно как в родной семье, а в лавки и в гостиный двор наведывался, как в собственную кладовую.
Небывалый проезжий остановится с изумлением при виде
его жилища, недоумевая, какой владетельный принц очутился внезапно
среди маленьких, темных владельцев: дворцами глядят
его белые каменные домы с бесчисленным множеством труб, бельведеров, флюгеров, окруженные стадом флигелей и всякими помещеньями для приезжих гостей.
Прошу посмотреть на
него, когда
он сидит
среди своих подчиненных, — да просто от страха и слова не выговоришь! гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо
его? просто бери кисть, да и рисуй...
Везде, где бы ни было в жизни,
среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее или
среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на пути человеку явленье, не похожее на все то, что случалось
ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в
нем чувство, не похожее на те, которые суждено
ему чувствовать всю жизнь.
Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший
среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся
среди города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке [Сибирка — кафтан с перехватом и сборками.] на беговых дрожках, и уносился мысленно за
ними в бедную жизнь
их.
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов,
среди которых
ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только
оно доказывает неимоверную
его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит
его необходимость или невозможность
его уничтожения.
Дамы на водах еще верят нападениям черкесов
среди белого дня; вероятно, поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов:
он был довольно смешон в этом геройском облачении. Высокий куст закрывал меня от
них, но сквозь листья
его я мог видеть все и отгадать по выражениям
их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец
они приблизились к спуску; Грушницкий взял за повод лошадь княжны, и тогда я услышал конец
их разговора...
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил
он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна,
среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
Он стал на колени
среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю с наслаждением и счастием.
Он встал и поклонился в другой раз.
Он сгреб все это в руку и стоял
среди комнаты.
Но
он все-таки шел.
Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы. Выйдя на улицу,
он вспомнил, что не простился с Соней, что она осталась
среди комнаты, в своем зеленом платке, не смея шевельнуться от
его окрика, и приостановился на миг. В то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила
его, — точно ждала, чтобы поразить
его окончательно.
— Что бы со мной без вас-то было! — быстро проговорила она, сойдясь с
ним среди комнаты. Очевидно, ей только это и хотелось поскорей сказать
ему. Затем и ждала.
Он стоял
среди комнаты и в мучительном недоумении осматривался кругом; подошел к двери, отворил, прислушался; но это было не то.
Соня осталась
среди комнаты.
Он даже и не простился с ней,
он уже забыл о ней; одно язвительное и бунтующее сомнение вскипело в душе
его.
Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну ее, может быть, еще с самого отрочества, еще в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи,
среди голодных детей, безобразных криков и попреков.
Вон, вон, так и есть!» Действительно, обрезки бахромы, которую
он срезал с панталон, так и валялись на полу,
среди комнаты, чтобы первый увидел!
Его почему-то занимало пенье и весь этот стук и гам, там, внизу… Оттуда слышно было, как
среди хохота и взвизгов, под тоненькую фистулу разудалого напева и под гитару, кто-то отчаянно отплясывал, выбивая такт каблуками.
Он пристально, мрачно и задумчиво слушал, нагнувшись у входа и любопытно заглядывая с тротуара в сени.
В раздумье стал
он среди комнаты.
Она сообщала, между прочим, что, несмотря на то, что
он, по-видимому, так углублен в самого себя и ото всех как бы заперся, — к новой жизни своей
он отнесся очень прямо и просто, что
он ясно понимает свое положение, не ожидает вблизи ничего лучшего, не имеет никаких легкомысленных надежд (что так свойственно в
его положении) и ничему почти не удивляется
среди новой окружающей
его обстановки, так мало похожей на что-нибудь прежнее.
Среди кладбища каменная церковь, с зеленым куполом, в которую
он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по
его бабушке, умершей уже давно и которую
он никогда не видал.
Среди мрака и ночи раздался пушечный выстрел, за
ним другой.
Он не ошибся в своих расчетах: эта гостиница в такой глуши была такою видною точкой, что возможности не было не отыскать ее, даже
среди темноты.
Вода прибывает, — подумал
он, — к утру хлынет, там, где пониже место, на улицы, зальет подвалы и погреба, всплывут подвальные крысы, и
среди дождя и ветра люди начнут, ругаясь, мокрые, перетаскивать свой сор в верхние этажи…
Вот у нас обвиняли было Теребьеву (вот что теперь в коммуне), что когда она вышла из семьи и… отдалась, то написала матери и отцу, что не хочет жить
среди предрассудков и вступает в гражданский брак, и что будто бы это было слишком грубо, с отцами-то, что можно было бы
их пощадить, написать мягче.
«Куски рваной холстины ни в каком случае не возбудят подозрения; кажется, так, кажется, так!» — повторял
он, стоя
среди комнаты, и с напряженным до боли вниманием стал опять высматривать кругом, на полу и везде, не забыл ли еще чего-нибудь?
Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать
ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск
их послышался
среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, — ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст
его, не дрогнулось лицо
его.
В куски изорвали
его острые камни, пропавшего
среди пропасти, и мозг
его, смешавшись с кровью, обрызгал росшие по неровным стенам провала кусты.
Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь
их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось
среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух.
И пробились было уже козаки, и, может быть, еще раз послужили бы
им верно быстрые кони, как вдруг
среди самого бегу остановился Тарас и вскрикнул: «Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!» И нагнулся старый атаман и стал отыскивать в траве свою люльку с табаком, неотлучную сопутницу на морях, и на суше, и в походах, и дома.
Путешественники, остановившись
среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на
него котел, в котором варили себе кулиш; [Кулиш — жидкая пшенная каша с салом.] пар отделялся и косвенно дымился на воздухе.
Вообще в последние годы
он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах,
среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу.
Все занимало
их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались
им иногда даже слишком строгими
среди такой своевольной республики.
У коих же хвоста к несчастью нет,
Хотя б лишились
их они среди сраженья,
Но так как это знак иль неуменья,
Иль нераденья,
Таких в Совет не принимать,
Чтоб из-за
них своих хвостов не растерять.
Вот какая философия выработалась у обломовского Платона и убаюкивала
его среди вопросов и строгих требований долга и назначения! И родился и воспитан
он был не как гладиатор для арены, а как мирный зритель боя; не вынести бы
его робкой и ленивой душе ни тревог счастья, ни ударов жизни — следовательно,
он выразил собою один ее край, и добиваться, менять в ней что-нибудь или каяться — нечего.
И поныне русский человек
среди окружающей
его строгой, лишенной вымысла действительности любит верить соблазнительным сказаниям старины, и долго, может быть, еще не отрешиться
ему от этой веры.
Он в жизни совершил только одно путешествие, на долгих,
среди перин, ларцов, чемоданов, окороков, булок, всякой жареной и вареной скотины и птицы и в сопровождении нескольких слуг.
Снилась она
ему сначала вся в цветах, у алтаря, с длинным покрывалом, потом у изголовья супружеского ложа, с стыдливо опущенными глазами, наконец — матерью,
среди группы детей.
Предметы теряли свою форму; все сливалось сначала в серую, потом в темную массу. Пение птиц постепенно ослабевало; вскоре
они совсем замолкли, кроме одной какой-то упрямой, которая, будто наперекор всем,
среди общей тишины, одна монотонно чирикала с промежутками, но все реже и реже, и та, наконец, свистнула слабо, незвучно, в последний раз, встрепенулась, слегка пошевелив листья вокруг себя… и заснула.
Он стоял вполуоборот
среди комнаты и глядел все стороной на Обломова.
В мечтах перед
ним носился образ высокой, стройной женщины, с покойно сложенными на груди руками, с тихим, но гордым взглядом, небрежно сидящей
среди плющей в боскете, легко ступающей по ковру, по песку аллеи, с колеблющейся талией, с грациозно положенной на плечи головой, с задумчивым выражением — как идеал, как воплощение целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой.
Оторвавшись от указки, бежал разорять птичьи гнезда с мальчишками, и нередко,
среди класса или за молитвой, из кармана
его раздавался писк галчат.
— Змея! — произнес Захар, всплеснув руками, и так приударил плачем, как будто десятка два жуков влетели и зажужжали в комнате. — Когда же я змею поминал? — говорил
он среди рыданий. — Да я и во сне-то не вижу ее, поганую!
А сам Обломов? Сам Обломов был полным и естественным отражением и выражением того покоя, довольства и безмятежной тишины. Вглядываясь, вдумываясь в свой быт и все более и более обживаясь в
нем,
он, наконец, решил, что
ему некуда больше идти, нечего искать, что идеал
его жизни осуществился, хотя без поэзии, без тех лучей, которыми некогда воображение рисовало
ему барское, широкое и беспечное течение жизни в родной деревне,
среди крестьян, дворни.
Ей стал сниться другой сон, не голубая ночь, открывался другой край жизни, не прозрачный и праздничный, в затишье,
среди безграничного обилия, наедине с
ним…