Неточные совпадения
В таких старых актерах было что-то особенно прочное, веское, значительное и жизненное, чего теперь не замечается даже и в самых даровитых исполнителях. И по бытовому репертуару Степанов
среди своих сверстников один и подошел по тону и говору. Задолго до создания лица Маломальского
он уже знаменит был тем, как
он играл загулявшего ямского старосту в водевиле «Ямщики».
Он был
среди тогдашних профессоров едва ли не единственный из местных помещиков с хорошими средствами и сам по себе, и по жене, урожденной Глумилиной, с братом которой
он учился.
С отцом мы простились в Липецке, опять в разгар водяного сезона. На бал 22 июля съезд был еще больше прошлогоднего, и ополченские офицеры в серых и черных кафтанах очутились, разумеется, героями. Но, повторяю, в обществе
среди дам и девиц никакого подъема патриотического или даже гуманного чувства! Не помню, чтобы
они занимались усиленно и дерганьем корпии, а о снаряжении отрядов и речи не было. Так же все танцевали, амурились, сплетничали, играли в карты, ловили женихов из тех же ополченцев.
И тогда уже
среди немцев водились студенты (особенно теологи), которые не дрались, объявляя это"против
их убеждения".
Его жена, графиня Софья Михайловна, была для всего нашего кружка гораздо привлекательнее графа. Но первое время она казалась чопорной и даже странной, с особым тоном, жестами и говором немного на иностранный лад. Но она была — в ее поколении — одна из самых милых женщин, каких я встречал
среди наших барынь света и придворных сфер; а ее мать вышла из семьи герцогов Биронов, и воспитывали ее вместе с ее сестрой Веневитиновой чрезвычайно строго.
Вообще, я уже и тогда должен был помириться с тем фактом, что нравы пишущей братии по этой части весьма и весьма небезупречны. Таких алкоголиков — и запойных, и простых, — как в ту"эпоху реформ", уже не бывало позднее
среди литераторов, по крайней мере такого"букета", если
его составить из Мея, Кроля, Григорьева и Якушкина, знаменитого"ходебщика", позднее моего сотрудника.
Он еще не был дряхлым стариком, говорил бойко, с очень приятным тоном и уменьем рассказывать; на этот раз без той слезливости, над которой подсмеивались
среди актеров-бытовиков с Садовским во главе.
По выработке внешних приемов Дависон стоял очень высоко.
Его принимали как знаменитость. Немцы бегали смотреть на
него; охотно ходили и русские, но никто в тогдашнем писательском кругу и
среди страстных любителей сцены не восторгался
им, особенно в таких ролях, как Гамлет, или Маркиз Поза, или Макбет. Типичнее и блестящее
он был все в том же Шейлоке, где
ему очень помогало и
его еврейское происхождение.
В
нем сидела, в сущности, как поляки говорят,"шляхетная"натура.
Он искренно возмущался всем, что делалось тогда в высших сферах — и в бюрократии, и
среди пишущей братии — антипатичного, дикого, неблаговидного и произвольного.
Его тогдашний либерализм был искреннее и прямолинейнее, чем у Зарина и, тем более, у Щеглова. Идеями социализма
он не увлекался, но в деле свободомыслия любил называть себя"достаточным безбожником"и сочувствовал в особенности польскому вопросу в духе освободительном.
Он считался
среди редакторов и авторов все-таки более покладистым, хотя очень большой поблажки от
него трудно было ждать.
Таких джентльменов после не было у нас
среди пишущей братии. Из
него романисту нетрудно бы было сделать полутаинственное лицо в каком-нибудь международном политическом романе.
Такому и тогда искреннему и пылкому поборнику освободительных идей, как этому"Виктору"(так
его мы все звали за глаза), в"Библиотеке для чтения"было бы очень привольно. Но
он и тогда уже пустился для добывания себе средств к жизцй в учительство, где очень скоро выдвинулся
среди петербургских более рутинных и малодаровитых педагогов.
Огромный успех
среди молодежи романа"Что делать?", помимо сочувствия коммунистическим мечтаниям автора, усиливался и тем, что роман писан был в крепости и что
его автор пошел на каторгу из-за одного какого-то письма с
его подписью, причем почти половина сенатских секретарей признала почерк письма принадлежащим Чернышевскому.
Но все-таки эти сборища у Сарсе были мне полезны для дальнейшего моего знакомства с Парижем. У
него же я познакомился и с человеком, которому судьба не дальше как через три года готовила роль ни больше ни меньше как диктатора французской республики под конец Франко-прусской войны. А тогда
его знали только в кружках молодых литераторов и
среди молодежи Латинского квартала.
Он был еще безвестный адвокат и ходил в Палату простым репортером от газеты «Temps». Сарсе говорит мне раз...
Я знавал русских ученых, журналистов, педагогов, которые хорошо знали по-английски, переводили Шекспира, Байрона, Шелли, кого угодно и не могли хоть сколько-нибудь сносно произнесть ни одной фразы. Есть даже
среди русских интеллигентов в последние годы такие, кто очень бойко говорит, так же бойко понимает всякого англичанина и все-таки (если
они не болтали по-английски в детстве) не могут совладать с неизбежным и вездесущим английским звуком"the", которое у
них выходит иногда как"зэ", а иногда как"тцс".
Ноту оппозиционного либерализма
среди лекторов пр(У-должал держать любимец публики Лабуле на своих курсах в College de France.
Он не имел ученой степени (как и многие
его коллеги) и носил только звание адвоката. Но в таком открытом заведении, как College de France, не держались университетской иерархии. Всякий выдающийся писатель, публицист, ученый (в том числе, конечно, и владеющие высшими дипломами) — могли, да и теперь могут, получать там кафедры.
Может быть, теперь, в XX веке, в Париже и завелись
среди французов такие «пауперы», но тогда (во второй половине 60-х годов) мы
их не знавали и нигде не встречали.
Наружность Ледрю казалась в молодости эффектной, а тут передо мной был плотный, пожилой француз, с лицом и повадкой, я сказал бы, богатого рантье. Узнав, что я долго жил
среди парижской учащейся молодежи,
он стал говорить, что студенты, вместо того чтобы ходить по балам и шантанам, готовились бы лучше к революционному движению.
Эта небольшая группа тогдашних последователей Конта, Милля и отчасти Спенсера (о
нем речь пойдет ниже) и была настоящим свободомыслящим оазисом в тогдашней лондонской интеллигенции —
среди сотен писателей, журналистов, «клерджименов» (священников) и педагогов обыкновенного, «респектабельного» типа.
А обаяние
его имени было тогда для лондонских обывателей совсем не такое, как, например, у нас
среди молодой тогдашней интеллигенции.
Кроме Атенея — клуба лондонской интеллигенции, одним из роскошных и популярных считался Reform club с громким политическим прошедшим. Туда меня приглашали не раз. Все в
нем, начиная с огромного атриума, было в стиле. Сервировка, ливреи прислуги, отделка салонов и читальни и столовых — все это первого сорта, с такой барственностью, что нашему брату, русскому писателю, делалось даже немного жутко
среди этой обстановки. Так живут только высочайшие особы во дворцах.
И какой это был архироссийский бытовой тип! Барин с головой протодьякона и даже не очень старого"владыки". Таких типичных лиц великорусского склада немного видал я и
среди народа, и
среди купечества. И за мужика и за купца вы могли бы издали принять
его, если б
он захотел выдать себя за того или другого. Но главное — барин, пошедший в бунтари и долго скитавшийся по Европе и до и после крепости, ссылки и бегства из Восточной Сибири через Японию.
Голоса такие, как у Бакунина, встречаются только
среди русских: жирный басок, с раскатистой дикцией, легкой одышкой и чрезвычайно значительным и вкусным произношением отдельных слов на всех языках, какими
он владел.
Но, вне своей кучки,
он не действовал на большинство съезда, где собрались далеко не однородные элементы. Вполне серьезного политического интереса такие чисто академические конгрессы иметь не могли. И
среди иностранных делегатов были даже курьезные индивиды, вроде какого-то скандинавского майора или полковника, который бывал даже скандализован такими речами, как бакунинские, лопотал на смешном французском языке и упорно называл свое отечество, Норвегию, по-французски:"Norvegie"вместо"Norvege".
Среди таких комиков легкого жанра некоторые отличались своей веселостью, прирожденным комизмом и всегдашним уменьем приводить залу в жизнерадостное настроение. Огромной популярностью пользовался многие годы комик-буфф Блазель (по венскому прононсу Блёзель), особенно в пьесах из венской жизни, где
он говорил на диалекте.
С нами особенно сошелся один журналист, родом из Севильи, Д.Франсиско Тубино, редактор местной газеты"Andalusie", который провожал нас потом и в Андалузию.
Он был добродушнейший малый, с горячим темпераментом, очень передовых идей и сторонник федеративного принципа, которым тогда были проникнуты уже многие радикальные испанцы. Тубино писал много о Мурильо, издал о
нем целую книгу и
среди знатоков живописи выдвинулся тем, что
он нашел в севильском соборе картину, которую до
него никто не приписывал Мурильо.
Красноречие Кастеляро и тогда уже вошло в пословицу. А чтобы
им выдвинуться
среди испанцев, надо иметь совершенно исключительный дар.
У
него я и познакомился с доктором Якоби, бывшим русским"довудцей"(командиром) польского восстания 1863 года, а тогда уже врачом и эмигрантом, игравшим роль
среди тех русских, с которыми в Женеве, как известно, не поладил Герцен.
Если в наших тогдашних разговорах
он очень мало касался известных русских писателей, то и об эмиграции
он не распространялся.
Он уже имел случай в печати охарактеризовать ее отрицательные качества; с тех пор
он, по крайней мере в Париже, не поддерживал деятельных революционных связей, но следил за всем, что происходило освободительного
среди молодежи.
Город стоит на Луаре,
среди милого, улыбающегося пейзажа, настоящий"Сад Франции", как
его спокон века звали…
К числу ближайших моих собратов и коллег принадлежал и покойный В.Д.Спасович, чрез которого я знакомился со многими постоянными жителями Петербурга из
его единоплеменников. Две-три зимы я много бывал в польских домах, на обедах и вечерах, и находил всегда, что поляки и у нас, то есть
среди своих"завоевателей"и притеснителей, умеют жить бойко, весело, гостеприимно — для тех русских, кто с
ними охотно сходится.
Стоило вам, встретившись с
ним (для меня это было мельком в конце 1865 года в Женеве), поговорить десять минут, или только видеть и слышать
его со стороны, чтобы Москва
его эпохи так и заиграла перед вашим умственным взором Вся посадка тела и головы, мимика лица, движения, а главное — голос, манера говорить, вся музыка
его интонаций — все это осталось нетронутым
среди переживаний долгого заграничного скитальчества.
Ни в Петербурге, до моего отъезда из России в сентябре 1865 года, ни за границей я
его не встречал больше; а
его деятельность мало привлекала меня. В
нем умер осколок того материалистического нигилизма и демагогического якобинства, из которых ничего плодотворного, истинно двигательного не вышло ни для людей
его поколения, ни для дальнейших генераций, даже и
среди эмигрантов.
Владимир Иванович попал в эмиграцию из-за горячего сочувствия польскому восстанию. Это послужило толчком дальнейшим
его житейским мытарствам. В России
он не сделался вожаком ни одной из тогдашних подпольных конспирации.
Его платформа была сначала чисто политическая; а о марксизме тогда еще и разговоров не было
среди нашей молодежи.
Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь
его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, //
Среди блистательных побед, //
Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был
он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Питая горьки размышленья, //
Среди печальной
их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь не ранен? // Зачем не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу в параличе? // Зачем не чувствую в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Среди поклонников послушных // Других причудниц я видал, // Самолюбиво равнодушных // Для вздохов страстных и похвал. // И что ж нашел я с изумленьем? //
Они, суровым поведеньем // Пугая робкую любовь, // Ее привлечь умели вновь, // По крайней мере сожаленьем, // По крайней мере звук речей // Казался иногда нежней, // И с легковерным ослепленьем // Опять любовник молодой // Бежал за милой суетой.
Один
среди своих владений, // Чтоб только время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. // В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем
он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато в углу своем надулся, // Увидя в этом страшный вред, //
Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И в голос все решили так, // Что
он опаснейший чудак.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом,
они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели
среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?