Неточные совпадения
Мнения о ней,
среди встречавшихся с нею людей, были весьма различны, смотря по тому, в какой фазис ее жизни и деятельности
они встретили ее, а этих фазисов было много, и
они тоже были весьма и весьма различны.
Убедившись по первым шагам
его в новом для
него доме,
среди незнакомых
ему совершенно людей, в
его уме и такте, она, страдая слабостью к быстрым и, по ее мнению, непогрешимым выводам, сразу причислила
его к людям выдающимся, далеко недюжинным.
Они были знакомы ранее немного в Т.
Среди большого города, почувствовав себя, как всегда в толпе, более одинокими,
они сошлись.
Среди княжеской дворни, действительно, за последнее время ходили слухи о появлении вновь старого князя на
его скамейке.
Там
он застал молодого франтоватого камердинера князя, всегда одевавшегося «по моде» и любившего ужасно цветные галстуки, Яков, так звали камердинера, считался
среди дворни большим сердцеедом, и не одно женское сердце людской и деревни страдало по
нем.
Он всегда тщательно расчесывал свои черные кудри и красивые усы.
Дом князя Дмитрия Павловича был весь виден с этой скамейки.
Он выделялся
среди других строений, несмотря на мрачную дикую окраску, своим уютным, приветливым видом. Стекла
его пяти окон с зелеными ставнями были замечательно чисты и ярко блестели на солнце. За большими, окрашенными в такую же, как и дом, краску, отворенными настежь воротами виднелся усыпанный песком двор, содержавшийся в идеальной чистоте. Со двора направо, в дом вело парадное крыльцо, обтянутое чистой парусиной.
Среди собравшихся
он увидел Кругликова и молча разменялся с
ним кивком головы.
Даже знакомство
его разделялось на показное и келейное, и в числе представителей последнего находился один известный московский репортер, Николай Ильич Петухов, вращавшийся
среди московских редакций и купечества и служивший Николаю Леопольдовичу не только одним из проводников
его славы, но и комиссионером
его кабинета Справок и совещаний и конторы на торговой улице, доставлявшим
ему иногда солидные купеческие дела для
его практики, как присяжного стряпчего.
Какая-то пьяная купеческая компания случайно разоблачила обман, сильно избила доморощенного индейца, а затем накачала
его водкой на мировую, и с тех пор
среди купечества за
ним осталась кличка «живоглот», за которую
он очень сердился.
Он обладал природной наблюдательностью, писал языком понятным для массы и имел
среди выходящих из нее невзыскательных читателей сравнительный успех.
Единственное удовольствие — получать весточки от безумно любимой
им девушки и в письмах к ней отводить душу, которое
он позволял себе
среди усиленных научных трудов, было у
него отнято.
Все свое свободное время Александрина посвящала чтению книг из княжеской библиотеки и размышлениям над встреченными ею на жизненной дороге новыми людьми.
Среди этих «новых» людей видное место занимал Николай Леопольдович Гиршфельд. Наблюдения, предпринятые ею за последнее время над
его отношениями к княгине и княжне, привели ее к таким неожиданным для нее результатам, навели ее на такие мысли, на которых она боялась даже останавливаться.
Он остановился
среди кабинета, продолжая внимательно оглядывать
его.
Сбросив халат и юркнув под ватное, сшитое из ситцевых лоскуток одеяло,
он потушил свечку и начал соображать.
Он внимательно следил за газетными известиями о деле княжны Маргариты, так как знал отношение к ней своего благоприятеля — Николая Леопольдовича, для которого обделывал разные делишки
среди купечества, и чуял
его косвенное участие в этом деле, но ухватиться за малейшее доказательство не мог.
Еще за месяц до выхода первого номера новой газеты, на нее подписалось почти все московское серое купечество,
среди которого вращался Николай Ильич, сумевший искусно рекламировать свое нарождающееся детище и всучать на
него подписные билетики.
Первый был недюжинный артист-музыкант, московская знаменитость, хотя много лучей славы, окружающей
его имя, было позаимствовано от выдающегося артистического успеха
его брата — общеевропейской известности здравствующего и первенствующего
среди русского музыкального мира до сего дня.
Гаринова охотно приняла все это за правду и, как кажется, не осталась в долгу у Николая Егоровича за
его попечения о ее артистической судьбе, так как последний, за все время ее пребывания
среди слушательниц драматических курсов и даже по выходе, что случилось через год, не отнимал у нее своего расположения и часто посещал ее один и с Мариным.
Такое участие приносило, кроме удовольствия видеть свой кумир на сцене, и известную выгоду устроителям, так как билеты на спектакли любителей, или как
их прозвали «губителей», в описываемое время, при существовании монополий казенных театров, считались бесплатными и должны были продаваться под сурдинку,
среди знакомых, причем всучивались имевшим неосторожность познакомиться хотя мимоходом с «любителем», что называется, наступая на горло, Гаринова же обыкновенно распродавала
их массу, много отдавала даром, платя из своего кармана и, кроме того, никогда не отказывала в деньгах для устройства спектакля.
Он далеко не верил в великую артистическую будущность своей хорошенькой ученицы, хотя вместе с Эдельштейном пылко уверял ее в противном. Марин рассчитывал, что она, со своей пикантной сценической внешностью, может иметь успех на сцене, исполняя роль кокеток и ingénue comique, оставаясь во всех ролях той же «божественной» Александрой Яковлевной, а потому не только не препятствовал ей играть в премьерши
среди любителей, но даже подал ей мысль выйти с курсов и брать у
него частные уроки, что та и исполнила.
— Не могу же я
им отказать от места
среди сезона и пустить по миру! У
них, наконец, контракты!..
Он вздрогнул и остановился
среди кабинета, уставившись на дверь, ведущую из приемной.
Вращаясь постоянно
среди женщин, стоящих на жизненном рынке наряду с рысаками и иноходцами, князь Владимир естественно не мог чувствовать ни к одной из
них не только нравственной, но даже животной привязанности.
Несмотря на усвоенный молодым Гариным от своего друга и руководителя взгляд на женщин, образ соблазненной
им девушки, подруги детских игр, из-за слабости характера оставленной
им на произвол судьбы, окутанной даже для
него полнейшей неизвестностью, словом — образ Александры Яковлевны нередко мелькал в
его воображении и часто заставлял
его среди разгара холостой пирушки, при звуках опереточных мотивов, под веселый говор продажных парижанок, поникать красивой головой, чтобы скрыть позорные, с точки зрения окружающих, светлые и чистые, невольно набегавшие на глаза слезы, — слезы угрызения совести.
Виктор Гарин, вернувшись из Москвы, был неузнаваем:
он видимо не находил себе места в родном Петербурге и был в каком-то чаду. С отпуском и без отпуска ездил
он то и дело в Москву поклониться новому кумиру — Пальм-Швейцарской, терся в ее гостиных, в кругу ее многочисленных обожателей, видное место
среди которых стал за последнее время занимать актер Матвей Иванович Писателев.
Его отличала «божественная». Злые языки шли даже далее в точном определении
их отношений и этого отличия.
На какие средства
он жил было
его тайной, имений ни родовых, ни благоприобретенных за
ним не числилось, определенных занятий, выражаясь языком полицейским,
он не имел, а между тем был одет всегда более чем прилично и даже подчас не стеснялся довольно значительными тратами, что давало
ему возможность втираться в среду молодежи высшего круга,
среди которой
он предпочитал военных.
Николай Никандрович и сам вращался
среди сановников и аристократов, заседая с
ними в многочисленных благотворительных учреждениях и комитетах.
— Заморская, кажись, принцесса и та
ему не под пару, — рассуждала она
среди своих многочисленных приживалок.
Не находя возможным появиться
среди своих московских знакомых с своей женой, которую большинство из
них знало, как камеристку покойной княгини Зинаиды Павловны Шестовой, Николай Леопольдович решил переехать в Петербург, что вполне сообразовалось с тем планом, который
он не привел в осуществление вследствие выходки первого мужа
его настоящей супруги.
Когда отпевание было окончено и семья покойного стала с
ним прощаться, в церкви,
среди столпившихся около гроба, произошло движение.
Более продолжительно остановились
его мысли на прошлом после отправления князя Александра Павловича. Жизнь в Москве,
среди комфорта, богатства и лихорадочной деятельности, свиданья с княжной Маргаритой, смерть сестры ее Лиды, наконец труп княгини, лежащий на столе в номере гостиницы «Гранд-Отель» в Т. Над всеми этими и даже другими более мелкими картинами этого периода
его жизни довольно долго работала
его память. Конвульсивные движения передергивали порой
его лицо.
На смену выплывает другая картина. Коридор Т-ского окружного суда, та же княжна Маргарита, но уже страшно исхудавшая, в арестантском халате и белом платке на голове, конвоируемая двумя солдатами с ружьями, снова отыскивает
его своим убийственным взглядом
среди толпы случайно встретившихся с ней свидетелей по ее делу.
Среди, числом около ста, вызванных свидетелей мелькали знакомые нам лица: Луганский,
его жена, Деметр, князь Шестов, Зыкова, Кашин, Охотников и «дедушка» Милашевич.
Неточные совпадения
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь
его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, //
Среди блистательных побед, //
Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был
он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Питая горьки размышленья, //
Среди печальной
их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей в грудь не ранен? // Зачем не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу в параличе? // Зачем не чувствую в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Среди поклонников послушных // Других причудниц я видал, // Самолюбиво равнодушных // Для вздохов страстных и похвал. // И что ж нашел я с изумленьем? //
Они, суровым поведеньем // Пугая робкую любовь, // Ее привлечь умели вновь, // По крайней мере сожаленьем, // По крайней мере звук речей // Казался иногда нежней, // И с легковерным ослепленьем // Опять любовник молодой // Бежал за милой суетой.
Один
среди своих владений, // Чтоб только время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. // В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем
он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато в углу своем надулся, // Увидя в этом страшный вред, //
Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И в голос все решили так, // Что
он опаснейший чудак.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом,
они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели
среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?