Неточные совпадения
Среди всех этих рабочих голландок и матросских рубах мелькали озабоченные и возбужденные лица нескольких офицеров в коротких бушлатах (пальто).
Они появлялись то тут, то там и поторапливали.
И
он остановился, прислонившись к борту у самого носа, и напряженно вглядывался в мрак осенней ночи,
среди которого бесшумно двигался корвет, казавшийся теперь какой-то фантастической гигантской птицей.
И, глядя на эти бушующие волны,
среди которых метался корвет, молодому лейтенанту с какой-то поразительной назойливостью лезли мысли об отставке, и образ дорогой Наташи являлся перед
ним, мучительно щемя
его душу.
Большой пароход, ходивший между Лисабоном и Рио-Жанейро, гудел парами, готовый к отплытию. На палубе
его толпилось много пассажиров,
среди которых обращали на себя внимание моряков «Коршуна» черные рясы и уродливые, похожие на приплюснутые треуголки, шляпы католических монахов.
Их было особенно много.
Словно малую щепку, закрутит
его среди разъяренных, стеной поднявшихся волн, и бездонная водяная могила поглотит судно со всеми
его оцепеневшими от отчаяния обитателями.
Не пугают и водяные горы,
среди которых несется маленький корвет, — и к
ним давно присмотрелись.
Некоторое нетерпение замечается и
среди матросов, и
они все чаще и чаще спрашивают: «Долго ли еще плыть до места?»
Им, видимо, хочется, как говорят моряки, «освежиться», то есть погулять и выпить на берегу.
Точно громадные зеленые купы были разбросаны
среди изумрудной воды, которая нежно лизала
их…
Эти плавучие сады, манящие своей листвой,
среди которых шел «Коршун», казались какой-то волшебной декорацией, и Ашанину, впервые увидавшему могучую роскошь тропической природы, казалось, будто
он во сне, и не верилось, что все это
он видит…
В этих-то роскошных домах европейского города и живут хозяева острова — голландцы и вообще все пребывающие здесь европейцы,
среди роскошного парка, зелень которого умеряет зной, в высокой, здоровой местности, окруженные всевозможным комфортом, приноровленным к экваториальному климату, массой туземцев-слуг, баснословно дешевых, напоминая своим несколько распущенным образом жизни и обстановкой плантаторов Южной Америки и, пожалуй, богатых бар крепостного времени, с той только разницей, что обращение
их с малайцами, несмотря на презрительную высокомерность европейца к темной расе, несравненно гуманнее, и сцены жестокости, подобные тем, какие бывали в рабовладельческих штатах или в русских помещичьих усадьбах былого времени, здесь немыслимы: во-первых, малайцы свободный народ, а во-вторых, в
них развито чувство собственного достоинства, которое не перенесет позорных наказаний.
Он переодевался в своей каюте в штатское платье, чтоб ехать на берег, и положил на маленький столик, бывший под иллюминатором, свои часы, как вдруг увидал в каюте тонкое удилище и на
нем лесу с привязанными крючками. Крючки скользнули по столу и захватили часы с цепочкой, но Ашанин вовремя схватил тонкую и гибкую бамбуковую жердь и таким образом спас свое достояние. Заглянув в иллюминатор,
он увидал маленькую лодчонку, быстро удалявшуюся от борта и скоро скрывшуюся
среди тесно стоявших джонок.
И с этими словами матросы кинулись на китайцев. Захваченные врасплох,
они без сопротивления были взяты на двойку, и унтер-офицер уже торжествовал, что везет двух пленников, и крикнул об этом на корвет, как вдруг
среди тишины раздались всплески воды и вслед затем унтер-офицер стал громко ругаться.
Должно быть, загребной увидал и револьвер и услыхал щелканье курка.
Он что-то сказал резким отрывистым голосом, и все вдруг смолкли. Только
среди ночной тишины раздавались всплески воды да стук весел об уключины.
Случается, что и частные пароходы, содержащие сообщение между Гонконгом и близлежащими Макао (португальским городом) и Кантоном, находящимся на Жемчужной реке, подвергаются дерзкому нападению. Такой случай был как раз за месяц до прихода «Коршуна» в Гонконг, и о
нем много писалось в местных газетах и говорилось
среди англичан.
Капитан принимает эти похвалы с чувством собственного достоинства, без того выражения чрезмерной радости, которая столь нравится начальникам и потому довольно обыкновенна
среди подчиненных, и адмирал, как будто удивленный этой малой отзывчивостью к
его комплиментам, к тому же весьма редким и не особенно расточительным, взглядывает на капитана пристальным взглядом умных своих глаз и, словно бы угадывая в
нем рыцаря долга и независимого человека, чувствует к
нему уважение.
Корвет вошел в
него и очутился в большом, глубоко вдавшемся заливе, с несколькими на
нем островами,
среди зелени которых белели постройки.
— Зачем
ему бежать? У нас матросам, кажется, недурно живется, и я почти уверен, что никто не захочет убежать. Вернее, что
его напоили, свезли куда-нибудь ночью на купеческий корабль, и
он проснулся в океане
среди чужих людей невольным матросом чужого судна. Жаль беднягу…
Среди гардемаринов у Ашанина был большой приятель — Иволгин, красивый брюнет, живой увлекающийся сангвиник, несколько легкомысленный и изменчивый, но с добрым отзывчивым сердцем. С
ним они нередко читали вместе и спорили. Но в Печелийском заливе Иволгин и еще один гардемарин были переведены на клипер, где недоставало офицеров. На корвете остались Кошкин и Быков и два кондуктора-штурмана.
Корветская жизнь пошла своим чередом. Матросы стали обедать и слегка захмелевший от нескольких чарок Артемьев повторял потом на баке
среди толпы матросов, как
он сорвался со шлюпки и как ждал смерти и, главное, боялся, что
его акул-рыба съест.
Глядя на этих симпатичных канаков, Володя невольно припомнил рассказы путешественников о том, как европейцы — и преимущественно моряки — познакомили этот кроткий народ с дурными сторонами цивилизации и, главное, с водкой, прежде неизвестной
среди канаков, а теперь довольно-таки
ими любимой.
Прежде на благодатном острове, климат которого, благодаря
его положению
среди океана, один из лучших в мире, не было никаких болезней, и люди умирали от старости, если преждевременно не погибали в пастях акул, на ловлю которых
они отправлялись в океан и там, бросившись с лодчонки в воду, ныряли с ножами в руках, храбро нападая на хищников, мясо которых незаслуженно прежде ценили.
Володя, с любопытством поглядывавший вокруг на эту оживленную толпу, заметил, что очень пьяными были только европейцы-матросы, которые буянили и лезли в драку.
Среди же туземцев
он не видал пьяных; были подгулявшие и вели себя очень тихо и прилично.
Его величества, однако, не было в числе игравших на бильярде. Какой-то англичанин, вероятно офицер с английского военного фрегата, стоявшего на рейде, на вопрос Володи, нет ли короля в числе играющих, отвечал, что
он уже сыграл несколько партий и ушел, вероятно, прогуляться
среди своих подданных, и советовал Володе идти к большому освещенному, открытому со всех сторон зданию на столбах в конце улицы, на площадке, окруженной деревьями, откуда доносились звуки, напоминающие скрипку.
Вскоре русские офицеры отправились целой гурьбой на набережную, где
среди большого темного сада сияло своими освещенными окнами большое здание лучшего отеля в Гонолулу. Высокий горбоносый француз, хозяин гостиницы, один из тех прошедших огонь и воду и перепробовавших всякие профессии авантюристов, которых можно встретить в самых дальних уголках света, любезно приветствуя тороватых моряков, ввел
их в большую, ярко освещенную общую залу и просил занять большой стол.
Лейтенант Поленов, плававший с этим адмиралом три года, передавал неутешительные сведения о
его вспыльчивости, о
его «разносах» и требовательности по службе и о
его внезапных переводах офицеров с судна на судно даже
среди океана.
Среди матросов было в это утро необыкновенное оживление. Разбившись на кучки, все говорили о только что прочитанном приказе и обсуждали
его на разные лады. Особенно горячо говорили молодые матросы, но
среди стариков находилось и несколько скептиков, не вполне веривших в применение нового положения.
Ашанин был очень доволен своей неожиданной командировкой.
Он вволю отсыпался теперь, не зная ни ночных вахт, ни авралов, ни учений, перезнакомился со многими пассажирами и двумя пассажирками и весь отдавался новым впечатлениям
среди новой обстановки и новых людей. Для
него приятно быстро и незаметно прошли эти несколько дней перехода из Сингапура в Сайгон — главный город только что завоеванной французами и еще находившейся в восстании Кохинхины, составлявшей часть Анамского королевства.
«Анамит» шел полным ходом словно бы
среди какого-то волшебного сада, дикого, грандиозного и красивого. Девственность леса и незапуганность
его обитателей поражают парижан, едущих на службу в Сайгон и после театральных декораций видящих такую прелесть природы.
Почти на всех улицах, по которым проходил Володя,
он видел
среди анамитских хижин и китайские дома с лавчонками, около которых в тени навесов сидели китайцы за работой. Все ремесленники в Сайгоне — китайцы:
они и прачки, и торгаши, и комиссионеры… Вся торговля в Кохинхине издавна была в руках этих «евреев Востока», предприимчивых, трудолюбивых и крайне неприхотливых. В Сайгоне
их было много, и Володя на другой же день, осматривая город, видел за городом целый китайский поселок.
Они заспорили, и Ашанин убедился, что этот молодой, блестящий офицер смотрит на темные расы с ненавистью и презрением, не допускающими никаких сомнений. Но, разумеется, Ашанин не обобщил этого факта, тем более, что впоследствии имел случай убедиться, что
среди французских офицеров есть совсем другие люди. Вообще же большая часть офицеров, с которыми
он встречался, не произвела на
него хорошего впечатления, а система жестокости, проявляемая
ими относительно возмутившихся, просто поражала
его впоследствии.
Зачем вот
он стоит здесь,
среди чужих людей, принимая участие в походе против людей, которых
ему жаль?
Снова Володя был на своем милом «Коршуне» между своими —
среди офицеров-сослуживцев, к большей части которых
он был искренно расположен, и
среди матросов, которых за время долгого совместного плавания успел полюбить, оценив
их отвагу и сметливость и
их трогательную преданность за то только, что с
ними, благодаря главным образом капитану, обращались по-человечески и не делали из службы, и без того тяжелой и полной опасностей, невыносимой каторги.
Казалось бы, ничего этого не могло быть, так как, принимая в соображение туман, курс «Коршуна» был проложен
среди открытого моря, в благоразумном отдалении от опасных мест, но кто
его знает это течение: не снесло ли
оно в сторону?
Ашанин побежал укладываться. Ворсунька, изумленный, что
его барина переводят
среди моря на другое судно, уже был в каюте. Лицо
его было грустное-прегрустное.
Он думал, что Ашанин совсем уходит с корвета.
Несмотря на недавнее производство в мичмана и назначение начальником пятой вахты, случалось, тосковал и Ашанин, и нередко
среди чтения, которым
он коротал дни плавания, мысленным
его взорам представлялась маленькая квартира в Офицерской со всеми ее обитателями…