Неточные совпадения
Он не хотел делать первого музыкального опыта
среди дневной суеты.
Казалось, она была частью
его самого; звуки, которые она издавала, лились будто из собственной
его согретой и разнеженной груди, и каждый изгиб
его чувства, каждый оттенок
его скорби тотчас же дрожал в чудесной дудке, тихо срывался с нее и звучно несся вслед за другими,
среди чутко слушавшего вечера.
Среди будничного и серого настоящего дня в
его воображении встала вдруг эта картина, смутная, туманная, подернутая тою особенною грустью, которая веет от исчезнувшей уже родной старины.
Если бы жизнь ребенка проходила
среди нужды и горя — это, быть может, отвлекло бы
его мысль к внешним причинам страдания.
Среди тишины и мрака,
его окружавших, вставало смутное неумолкающее сознание какой-то потребности, искавшей удовлетворения, являлось стремление оформить дремлющие в душевной глубине, не находившие исхода, силы.
Но знакомая добрая и скучная тьма усадьбы шумела только ласковым шепотом старого сада, навевая смутную, баюкающую, успокоительную думу. О далеком мире слепой знал только из песен, из истории, из книг. Под задумчивый шепот сада,
среди тихих будней усадьбы,
он узнавал лишь по рассказам о бурях и волнениях далекой жизни. И все это рисовалось
ему сквозь какую-то волшебную дымку, как песня, как былина, как сказка.
Но тишина, водворившаяся
среди небольшого общества, имела еще другую причину. По какому-то общему побуждению, вероятно, вытекавшему из ощущения высоты и своей беспомощности, оба слепые подошли к углам пролетов и стали, опершись на
них обеими руками, повернув лица навстречу тихому вечернему ветру.
Но вдруг,
среди этой эгоистической сосредоточенности, что-то поразило
его внимание так сильно, что
он вздрогнул и внезапно остановился.
Последние ряды городских зданий кончились здесь, и широкая трактовая дорога входила в город
среди заборов и пустырей. У самого выхода в поле благочестивые руки воздвигли когда-то каменный столб с иконой и фонарем, который, впрочем, скрипел только вверху от ветра, но никогда не зажигался. У самого подножия этого столба расположились кучкой слепые нищие, оттертые своими зрячими конкурентами с более выгодных мест.
Они сидели с деревянными чашками в руках, и по временам кто-нибудь затягивал жалобную песню...
Они не могли двигаться
среди этой толпы, чтобы согреться, и в
их голocax, тянувших по очереди унылую песню, слышалась безотчетная жалоба физического страдания и полной беспомощности.
Тем не менее, даже последние, самые тихие звуки песни, почти терявшиеся
среди уличного шума, достигая человеческого слуха, поражали всякого громадностью заключенного в
них непосредственного страдания.
Холодный ветер взметал за
ними пыль на улицах местечка. Сзади,
среди слепых поднялся говор и ссоры из-за данных Петром денег…
По временам также
среди этих забот в
его душе поднимались воспоминания о жалобном вопле слепых.
В той самой комнате, где некогда родился Петр, стояла тишина,
среди которой раздавался только всхлипывающий плач ребенка. Со времени
его рождения прошло уже несколько дней, и Эвелина быстро поправлялась. Но зато Петр все эти дни казался подавленным сознанием какого-то близкого несчастья.
В течение нескольких секунд
он стоял с приподнятым кверху и просветлевшим лицом.
Он был так странен, что все невольно обратились к
нему, и кругом все смолкло. Всем казалось, что человек, стоявший
среди комнаты, был не тот, которого
они так хорошо знали, а какой-то другой, незнакомый. А тот прежний исчез, окруженный внезапно опустившеюся на
него тайной.
И перед незрячими глазами встало синее небо и яркое солнце, и прозрачная река с холмиком, на котором
он пережил так много и так часто плакал еще ребенком… И потом и мельница, и звездные ночи, в которые
он так мучился, и молчаливая, грустная луна… И пыльный шлях, и линия шоссе, и обозы с сверкающими шинами колес, и пестрая толпа,
среди которой
он сам пел песню слепых…
Среди яркой и оживленной мелодии, счастливой и свободной, как степной ветер, и как
он, беззаботной
среди пестрого и широкого гула жизни,
среди то грустного, то величавого напева народной песни все чаще, все настойчивее и сильнее прорывалась какая-то за душу хватающая нота.
«Так, так, мой мальчик, — мысленно ободрял Максим, — настигай
их среди веселья и счастья…»
Но это уже была не просьба о милостыне и не жалкий вопль, заглушаемый шумом улицы. В ней было все то, что было и прежде, когда под ее влиянием лицо Петра искажалось и
он бежал от фортепиано, не в силах бороться с ее разъедающей болью. Теперь
он одолел ее в своей душе и побеждал души этой толпы глубиной и ужасом жизненной правды… Это была тьма на фоне яркого света, напоминание о горе
среди полноты счастливой жизни…
Точно так же, как пчелы, теперь вившиеся вокруг него, угрожавшие ему и развлекавшие его, лишали его полного физического спокойствия, заставляли его сжиматься, избегая их, так точно заботы, обступив его с той минуты, как он сел в тележку, лишали его свободы душевной; но это продолжалось только до тех пор, пока он был
среди них. Как, несмотря на пчел, телесная сила была вся цела в нем, так и цела была вновь сознанная им его духовная сила.
От него отделилась лодка, полная загорелых гребцов;
среди них стоял тот, кого, как ей показалось теперь, она знала, смутно помнила с детства. Он смотрел на нее с улыбкой, которая грела и торопила. Но тысячи последних смешных страхов одолели Ассоль; смертельно боясь всего — ошибки, недоразумений, таинственной и вредной помехи, — она вбежала по пояс в теплое колыхание волн, крича:
Неточные совпадения
Да черт
его со временем // Нанес-таки на барина: // Везет Агап бревно // (Вишь, мало ночи глупому, // Так воровать отправился // Лес —
среди бела дня!),
Вошла — и все я вспомнила: // Свечами воску ярого // Обставлен,
среди горенки // Дубовый стол стоял, // На
нем гробочек крохотный // Прикрыт камчатной скатертью, // Икона в головах…
Мельком, словно во сне, припоминались некоторым старикам примеры из истории, а в особенности из эпохи, когда градоначальствовал Бородавкин, который навел в город оловянных солдатиков и однажды, в минуту безумной отваги, скомандовал
им:"Ломай!"Но ведь тогда все-таки была война, а теперь… без всякого повода…
среди глубокого земского мира…
Угрюм-Бурчеев мерным шагом ходил
среди всеобщего опустошения, и на губах
его играла та же самая улыбка, которая озарила лицо
его в ту минуту, когда
он, в порыве начальстволюбия, отрубил себе указательный палец правой руки.
Скоро, однако ж, и в надзвездном мире сделалось душно; тогда
он удалился в уединенную комнату и, усевшись
среди зелени померанцев и миртов, впал в забытье.