Неточные совпадения
Его намерение было
ехать к сенатору, чтобы на том сорвать вспыхнувшую в нем досаду, доходящую почти до озлобления, и вместе с тем, под влиянием своих масонских воззрений, он мысленно говорил себе: «Нетерпелив
я и строптив, очень строптив!»
— Я-с человек частный… ничтожество!.. — заговорил он прерывчатым голосом. — Не мое, может быть, дело судить действия правительственных лиц; но
я раз стал обвинителем и докончу это… Если справедливы неприятные слухи, которые дошли до
меня при приезде моем сюда,
я опять
поеду в Петербург и опять буду кричать.
И
я, если вы позволите,
поеду с вами: вы — как человек известный там, а
я — в качестве губернского предводителя здешнего дворянства.
Явно, что это выдумка и ложь; и
мне пришло в голову
поехать посоветоваться с тамошним почтмейстером, умнейшим и честнейшим человеком, известным самому даже князю Александру Николаичу Голицыну [Голицын Александр Николаевич (1773—1844) — князь, влиятельный государственный деятель эпохи императора Александра I.]…
— Родитель мой первоначально торговал, потом торговлю прикончил и вскоре помер…
Я таким образом стал один, без всякой семьи, и вздумал
ехать в Петербург, но, проезжая здешний город, вижу, что он многолюдный, — решил, что дай пока здесь попробую счастия.
— Дайте его
мне!..
Я тоже
еду в Москву… Хотите, и вы поедемте со
мной?..
Я вас и сестру вашу свезу в Москву.
— Нет,
я не
поеду!.. Мамаша желала, чтобы мы здесь остались, и
я останусь! — произнесла она решительно: как натура артистическая, Муза была до некоторой степени эгоистка и искусство свое ставила превыше всех отношений к самым близким ей людям.
—
Я не могу прямо
ехать в Петербург,
я должен прежде заехать в Москву!.. — возразил ему, бормоча, Марфин.
— Один уж
поеду, — подчинился Крапчик, — но, по крайней мере, вы должны снабдить
меня письмами к нескольким влиятельным лицам, — присовокупил он жалобным голосом.
Началось прощание; первые поцеловались обе сестры; Муза, сама не пожелавшая, как мы знаем,
ехать с сестрой к матери, не выдержала, наконец, и заплакала; но что
я говорю: заплакала! — она зарыдала на всю залу, так что две горничные кинулись поддержать ее; заплакала также и Сусанна, заплакали и горничные; даже повар прослезился и, подойдя к барышням, поцеловал руку не у отъезжающей Сусанны, а у Музы; старушка-монахиня неожиданно вдруг отмахнула скрывавшую ее дверь и начала всех благословлять обеими руками, как — видала она — делает это архиерей.
—
Я тебе после скажу!..
Поедешь?
— Ах, непременно зайдите со
мною! — сказала та, чувствуя если не страх, то нечто вроде этого при мысли, что она без позволения от адмиральши
поехала к ней в Москву; но Егор Егорыч, конечно, лучше ее растолкует Юлии Матвеевне, почему это и как случилось.
— Вы не желаете ли
ехать со
мной к обедне… недалеко тут… на Чистые Пруды… в церковь архангела Гавриила?.. Там поют почтамтские певчие…
— Да
я и не
поеду, — сказала та с своей стороны.
— Конечно! — подтвердил Сергей Степаныч. — А
я сегодня думал
ехать к вам до вашего еще приглашения; вы давно видели Василия Михайлыча Попова? [Попов Василий Михайлович (ум. в 1842 г.) — сектант, директор Особенной канцелярии А.Н.Голицына.]
— Знаете ли вы, о чем
я думал,
ехав к вам? — начал он.
— Вам надобно уезжать отсюда скорее и
ехать со
мной в Кузьмищево! — продолжал бормотать полушепотом Егор Егорыч; но, видя, что Сусанна все-таки затрудняется дать ему положительный ответ, он обратился к адмиральше...
—
Я, мамаша, тоже с вами
поеду! — отозвалась Сусанна.
— А
я сейчас
еду к Звереву, который, говорят, был очень болен и простудился на похоронах Людмилы Николаевны.
— Так
я сейчас и
поеду;
мне все равно спать — что в постели, что в тарантасе! — объяснил Сверстов.
— Если ты этого опасаешься, так и ты поезжай с нами, — решила gnadige Frau, — а то
я полагаю, что если мы не
поедем или не возьмем с собой Юлии Матвеевны, так это ее очень огорчит, что, по-моему, для нее гораздо вреднее всяких дорог!
—
Я говорила, что Андреюшка будет! (то есть примет, хотела она сказать).
Я у него уж раз десять
ехала (то есть бывала).
«
Я от Вас бежала с Ченцовым, — писала Катрин, — не трудитесь
меня искать;
я еще третьего дня обвенчалась с Валерьяном, и теперь мы
едем в мое именье, на которое прошу Вас выслать
мне все бумаги, потому что
я желаю сама вступить в управление моим состоянием.
— Как кажется!.. — отозвалась Катрин, потупляясь несколько. — Изволь, мы
поедем; но вот мое условие: веселись ты в Москве, как тебе угодно, только и
я с тобою буду участвовать во всех твоих развлечениях.
— Но как же бы повидать ее и познакомиться с ней? — расспрашивал уже задыхающимся от волнения голосом Ченцов. — Не могу же
я зря
ехать в деревню, не зная, где, что и как?.. Вы поруководствуйте
меня!
— Все-таки
я вижу, что малый может погибнуть! — произнес он. — Согласен, что писать к нему Егору Егорычу неловко,
ехать самому тем паче, но не выкинуть ли такую штуку: не съездить ли
мне к Валерьяну Николаичу и по душе поговорить с ним?
— С Егором Егорычем вы повидаетесь, как мы только
поедем на вашу службу, и
я вместе с вами заеду к нему и поучусь у него.
—
Я, несмотря на болезнь, готова хоть сейчас
ехать к полковнику и умолять его! — произнесла Катрин.
— Зачем же вам
ехать?..
Я ему скажу, и он сам к вам приедет! — обязательно предложил ей губернатор, а затем, проговорив чистейшим французским прононсом: — Soyez tranquille, madame! [Будьте спокойны, мадам! (франц.).] — уехал.
— А если
я надумаю
ехать в Петербург или в Москву, вы
поедете со
мной? — спросила стремительно Катрин.
— Ну, вот видите ли, Василий Иваныч, — начала Катрин внушительным тоном, —
мне очень тяжело будет расстаться с вами, но
я, забывая о себе, требую от вас, чтобы вы
ехали, куда только вам нужно!.. Ветреничать, как Ченцов, вероятно, вы не станете, и
я вас прошу об одном — писать ко
мне как можно чаще!
— У
меня тут в конторе сидит один сосланный, Пилецкий; он
едет, вообрази, Мира, к Егору Егорычу на именины! И
я с ним
поеду! Ведь надобно
мне когда-нибудь видеться с Егором Егорычем.
— Это уж мое дело!.. Он ближайший друг Егора Егорыча!.. Но
я спрашиваю о том, как
я должен
ехать?.. Не отпуска же
мне испрашивать?.. И черт его знает, когда он еще придет ко
мне!..
— Мартын Степаныч, вы
едете к Егору Егорычу, и
я тоже
еду с вами… Позволите
мне это?
—
Я вот теперь
еду к Егору Егорычу и, признаюсь, побаиваюсь, — проговорил он.
— Но
меня в нем одно удивляет, — продолжал Аггей Никитич, — он,
ехав со
мной сюда, рассказал
мне, что есть дружеские кружки каких-то скачущих, прыгающих, и
я думаю, что он сам был в этом кружке.
— Нет,
мне надобно еще с требой
ехать! — объяснил отец Василий и, не заходя к Сусанне Николаевне, отправился домой.
— Нет, разрешите и
мне,
я их должен довезти! — проговорил он, показывая на Мартына Степаныча. — Но позвольте
мне, когда
я назад
поеду через месяц, заехать к вам.
— Ну да-с, да! — произнес на это протяжно-укоризненным голосом доктор. — Этого надобно было ожидать, —
я вот тогда хотел
ехать к Валерьяну Николаичу, а вы, gnadige Frau, не пустили
меня; таким образом малого, который,
я убежден, был отличнейший господин, бросили на произвол судьбы.
— Как же не понять, помилуйте! Не олухи же они царя небесного! — горячился Иван Петрович. — И теперь вопрос, как в этом случае действовать в вашу пользу?.. Когда по начальству это шло,
я взял да и написал, а тут как и что
я могу сделать?.. Конечно,
я сегодня
поеду в клуб и буду говорить тому, другому, пятому, десятому; а кто их знает, послушают ли они
меня; будут, пожалуй, только хлопать ушами…
Я даже не знаю, когда и баллотировка наступит?..
— Превосходнейшая мысль!.. Отличнейшая!.. — говорил искренним голосом Иван Петрович. —
Я к губернскому предводителю
поеду, когда вы только прикажете; он хоть чехвал и фанфарон, но любит дворянство, предан ему, и
я наперед уверен, что с сочувствием примет ваше благое дело.
—
Поехать бы
я вас просил, — сказал на это Тулузов, — завтра, часов в одиннадцать утра, когда господин предводитель только еще просыпается и пьет чай; вы с ним предварительно переговорите, передадите ему, как сами смотрите на мое предложение, а часов в двенадцать и
я явлюсь к нему!
— Обо всем этом,
я полагаю, рановременно еще говорить, — вмешался в разговор Тулузов, — и
я просил бы пока не решать ничего по этому предмету, потому что
я в непродолжительном времени
поеду в Петербург и там посоветуюсь об этом.
— Да, вероятно, из господ дворян ко
мне никто и не
поедет; словом, все это сводится к тому, что если вы
меня искренно любите, то должны осчастливить вашим супружеством со
мной, — тогда
я сразу делаюсь иным человеком:
я уже не проходимец, не выскочка,
я муж ваш и зять покойного Петра Григорьича…
— Да
я и сам не знаю как! — отвечал наивно Аггей Никитич. — Она замуж выходила в этом городишке, и
мне вместе с другими было прислано приглашение…
Я думаю, что ж, неловко не
ехать, так как она родственница ваша!..
Венчание происходило в городском соборе, потому что Катерина Петровна считала низким для себя венчаться в своей сельской церкви, а потом все духовенство, все чиновники, в том числе и
я,
поехали к молодым в усадьбу, которая, вы знаете, верстах в пяти от города.
— Ну, это он шалит! — подхватил с азартом Егор Егорыч. —
Я нарочно
поеду для этого на баллотировку, и мы его с позором черняками закатаем! Скорее верблюд пролезет в игольное ухо, чем он попадет в попечители!
— Да так!.. Что это?.. Во всем сомнение! — воскликнул с досадой Сверстов. — Егор же Егорыч — не теряй, пожалуйста, нити моих мыслей! —
едет на баллотировку…
Я тоже навяжусь с ним
ехать, да там и явлюсь к Артасьеву… Так, мол, и так, покажите
мне дело об учителе Тулузове!..
— Вас обвиняют в том, что перед тем, как ваш муж
поехал ревизовать почтмейстеров, вы через почтальонов всем им объявили, что это
едет их начальник, к которому они должны являться с приношениями!.. Что это такое?.. Назовите
мне ваш поступок и научите
меня, как
мне именовать его? — кричал Егор Егорыч.
— Да как тебе сказать?.. После смерти Валерьяна с ним часто случаются разные припадки, а сегодня даже
я хотела не
ехать к тебе и остаться с ним; но к нему приехал его друг Углаков, и Егор Егорыч сам уж насильно
меня услал.