Неточные совпадения
Оба эти лица были
в своих лучших парадных нарядах: Захаревский
в новом, широком вицмундире и при всех
своих крестах и медалях; госпожа Захаревская тоже
в новом сером платье,
в новом зеленом платке и новом чепце, — все наряды ее были довольно ценны, но не отличались хорошим вкусом и
сидели на ней как-то вкривь и вкось: вообще дама эта имела то свойство, что, что бы она ни надела, все к ней как-то не шло.
Тот встал. Александра Григорьевна любезно расцеловалась с хозяйкой; дала поцеловать
свою руку Ардальону Васильичу и старшему его сыну и — пошла. Захаревские, с почтительно наклоненными головами, проводили ее до экипажа, и когда возвратились
в комнаты, то весь их наружный вид совершенно изменился: у Маремьяны Архиповны пропала вся ее суетливость и она тяжело опустилась на тот диван, на котором
сидела Александра Григорьевна, а Ардальон Васильевич просто сделался гневен до ярости.
Павел, все это время ходивший по коридору и повторявший умственно и, если можно так выразиться, нравственно
свою роль, вдруг услышал плач
в женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване
сидел, развалясь, полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев, совсем еще не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
Тот пошел. Еспер Иваныч
сидел в креслах около
своей кровати: вместо прежнего красивого и представительного мужчины, это был какой-то совершенно уже опустившийся старик, с небритой бородой, с протянутой ногой и с висевшей рукой. Лицо у него тоже было скошено немного набок.
Павел пробовал было хоть на минуту остаться с ней наедине, но решительно это было невозможно, потому что она то укладывала
свои ноты, книги, то разговаривала с прислугой; кроме того, тут же
в комнате
сидела, не сходя с места, m-me Фатеева с прежним могильным выражением
в лице; и,
в заключение всего, пришла Анна Гавриловна и сказала моему герою: «Пожалуйте, батюшка, к барину; он один там у нас
сидит и дожидается вас».
Рядом с молодым Абреевым, явно претендуя на товарищество с ним,
сидел молодой человек,
в мундире с зеленым воротником и с зелеными лацканами, который, по покрою
своему, очень походил на гимназический мундир, но так был хорошо сшит и так ловко
сидел, что почти не уступал военному мундиру.
Павел, как мы видели, несколько срезавшийся
в этом споре, все остальное время
сидел нахмурившись и насупившись; сердце его гораздо более склонялось к тому, что говорил Неведомов; ум же, — должен он был к досаде
своей сознаться, — был больше на стороне Салова.
Неведомов, расставшись, таким образом, с предметом
своей страсти, впал
в какую-то грустную меланхолию и часто,
сидя в обществе
своих молодых товарищей, по целым часам слова не проговаривал.
Вакация Павла приближалась к концу. У бедного полковника
в это время так разболелись ноги, что он и из комнаты выходить не мог. Старик, привыкший целый день быть на воздухе, по необходимости ограничивался тем, что
сидел у
своего любимого окошечка и посматривал на поля. Павел, по большей части, старался быть с отцом и развеселял его
своими разговорами и ласковостью. Однажды полковник, прищурив
свои старческие глаза и посмотрев вдаль, произнес...
Иван,
в свою очередь, струсил, присмирел и
сидел воды не замутя.
В такого рода размышлениях Павел, сам того не замечая, дошел с Дмитровки на Тверскую и, порядком устав, запыхавшись, подошел к
своему номеру, но когда отворил дверь, то поражен был: у него перед письменным столом
сидела, глубоко задумавшись, m-me Фатеева
в дорожном платье. При его приходе она вздрогнула и обернулась.
В это время раздался звонок
в дверях, и вслед за тем послышался незнакомый голос какого-то мужчины, который разговаривал с Иваном. Павел поспешил выйти, притворив за собой дверь
в ту комнату, где
сидела Клеопатра Петровна.
В маленькой передней
своей он увидел высокого молодого человека, блондина, одетого
в щегольской вицмундир,
в лаковые сапоги,
в визитные черные перчатки и с круглой, глянцевитой шляпой
в руке.
Павел пожал плечами и ушел
в свою комнату; Клеопатра Петровна, оставшись одна,
сидела довольно долго, не двигаясь с места. Лицо ее приняло обычное могильное выражение: темное и страшное предчувствие говорило ей, что на Павла ей нельзя было возлагать много надежд, и что он, как пойманный орел, все сильней и сильней начинает рваться у ней из рук, чтобы вспорхнуть и улететь от нее.
— А вот этот господин, — продолжал Салов, показывая на проходящего молодого человека
в перчатках и во фраке, но не совсем складного станом, — он вон и выбрит, и подчищен, а такой же скотина, как и батька; это вот он из Замоскворечья сюда
в собрание приехал и танцует, пожалуй, а как перевалился за Москву-реку, опять все
свое пошло
в погребок, — давай ему мадеры, чтобы зубы ломило, — и если тут
в погребе
сидит поп или дьякон: — «Ну, ты, говорит, батюшка, прочти Апостола, как Мочалов, одним голосам!»
«Ах, там, друг сердечный, благодетель великий, заставь за себя вечно богу молить, — возьмем подряд вместе!» А подряд ему расхвалит, расскажет ему турусы на колесах и ладит так, чтобы выбрать какого-нибудь человека со слабостью, чтобы хмелем пошибче зашибался; ну, а ведь из нас, подрядчиков, как
в силу-то мы войдем, редкий, который бы не запойный пьяница был, и
сидит это он
в трактире, ломается, куражится перед
своим младшим пайщиком…
— А третий сорт: трудом, потом и кровью христианской выходим мы, мужики,
в люди. Я теперича вон
в сапогах каких
сижу, — продолжал Макар Григорьев, поднимая и показывая
свою в щеголеватый сапог обутую ногу, —
в грязи вот их не мачивал, потому все на извозчиках езжу; а было так, что приду домой, подошвы-то от сапог отвалятся, да и ноги все
в крови от ходьбы: бегал это все я по Москве и работы искал; а
в работниках жить не мог, потому — я горд, не могу, чтобы чья-нибудь власть надо мной была.
Иван велел заложить ее себе
в легонькие саночки, надел на себя
свою франтоватую дубленку, обмотал себе накрест грудь купленным
в Москве красным шерстяным шарфом и, сделав вид, что будто бы едва может удержать лошадь, нарочно поехал мимо девичьей, где
сидела Груня, и отправился потом
в дальнейший путь.
У Вихрова
в это время
сидел священник из их прежнего прихода, где похоронен был его отец, — священник еще молодой, года два только поставленный
в свой сан и, как видно, очень робкий и застенчивый. Павел разговаривал с ним с уважением, потому что все-таки ожидал
в нем видеть хоть несколько образованного человека.
Раз вот эта госпожа приставша
сидит и целуется со
своим другом милым, — вдруг кухарка эта самая бежит: «Матушка-барыня, барин приехал и прямо
в кухню идет!» Ах, боже мой!
С самой искренней досадой
в душе герой мой возвратился опять
в кабинет и там увидел, что доктор не только не спал, но даже
сидел на
своей постели.
Походивши таким образом, она села, как бы утомившись от бальных танцев, и распустила зачем-то
свой корсет, и
в этом распущенном виде продолжала
сидеть перед зеркалом и любоваться на себя; но негу таковую, впрочем, она не долго себе позволила: деятельная натура сейчас же заставила ее снова одеться, позвать
свою горничную и приняться вместе с ней устраивать бальный наряд.
— А, вот он, университет! Вот он, я вижу,
сидит в этих словах! — кричал Александр Иваныч. — Это гуманность наша, наш космополитизм, которому все равно,
свой или чужой очаг. Поляки, сударь, вторгались всегда
в нашу историю: заводилась ли крамола
в царском роде — они тут; шел ли неприятель страшный, грозный, потрясавший все основы народного здания нашего, — они
в передних рядах у него были.
Генерал, впрочем, совершенно уже привык к нервному состоянию
своей супруги, которое
в ней, особенно
в последнее время, очень часто стало проявляться.
В одно утро, наконец, когда Мари
сидела с
своей семьей за завтраком и, по обыкновению, ничего не ела, вдруг раздался звонок; она по какому-то предчувствию вздрогнула немного. Вслед за тем лакей ей доложил, что приехал Вихров, и герой мой с веселым и сияющим лицом вошел
в столовую.
Парфен и родные его, кажется, привыкли уже к этой мысли; он, со
своей стороны, довольно равнодушно оделся
в старый
свой кафтан, а новый взял
в руки; те довольно равнодушно простились с ним, и одна только работница
сидела у окна и плакала; за себя ли она боялась, чтобы ей чего не было, парня ли ей было жаль — неизвестно; но между собой они даже и не простились.
Начальник губернии
в это время
сидел у
своего стола и с мрачным выражением на лице читал какую-то бумагу. Перед ним стоял не то священник, не то монах,
в черной рясе, с худым и желто-черноватым лицом, с черными, сверкающими глазами и с густыми, нависшими бровями.
— Она самая и есть, — отвечал священник. — Пострамленье кажись, всего женского рода, — продолжал он, —
в аду между блудницами и грешницами, чаю, таких бесстыжих женщин нет… Приведут теперь
в стан наказывать какого-нибудь дворового человека или мужика. «Что, говорит, вам дожидаться; высеки вместо мужа-то при мне: я посмотрю!» Того разложат, порют, а она
сидит тут, упрет толстую-то ручищу
свою в колено и глядит на это.
По настоящим
своим чувствованиям Вихров счел бы губернатора за первого для себя благодетеля
в мире, если бы тот отпустил его
в отпуск, и он все
сидел и обдумывал,
в каких бы более убедительных выражениях изложить ему просьбу
свою.
Вихрову ужасно скучно было все это видеть. Он
сидел, потупив голову. Юлия тоже не обращала никакого внимания на фокусника и,
в свою очередь, глядела на Вихрова и потом, когда все другие лица очень заинтересовались фокусником (он производил
в это время магию с морскими свинками, которые превращались у него
в голубей, а голуби —
в морских свинок), Юлия, собравшись со всеми силами
своего духа, но по наружности веселым и даже смеющимся голосом, проговорила Вихрову...
Те, оставшись вдвоем, заметно конфузились один другого: письмами они уже сказали о взаимных чувствах, но как было начать об этом разговор на словах? Вихров, очень еще слабый и больной, только с любовью и нежностью смотрел на Мари, а та
сидела перед ним, потупя глаза
в землю, — и видно было, что если бы она всю жизнь просидела тут, то сама первая никогда бы не начала говорить о том. Катишь, решившая
в своих мыслях, что довольно уже долгое время медлила, ввела, наконец, ребенка.
Героя моего последнее время сжигало нестерпимое желание сказать Мари о
своих чувствах;
в настоящую минуту, например, он
сидел против нее — и с каким бы восторгом бросился перед ней, обнял бы ее колени, а между тем он принужден был
сидеть в скромнейшей и приличнейшей позе и вести холодный, родственный разговор, — все это начинало уж казаться ему просто глупым: «Хоть пьяну бы, что ли, напиться, — думал он, — чтобы посмелее быть!»
Дома мои влюбленные обыкновенно после ужина, когда весь дом укладывался спать, выходили
сидеть на балкон. Ночи все это время были теплые до духоты. Вихров обыкновенно брал с собой сигару и усаживался на мягком диване, а Мари помещалась около него и, по большей частя, склоняла к нему на плечо
свою голову. Разговоры
в этих случаях происходили между ними самые задушевнейшие. Вихров откровенно рассказал Мари всю историю
своей любви к Фатеевой, рассказал и об
своих отношениях к Груше.
Часов
в десять утра к тому же самому постоялому двору, к которому Вихров некогда подвезен был на фельдъегерской тележке, он
в настоящее время подъехал
в своей коляске четверней. Молодой лакей его Михайло, бывший некогда комнатный мальчик, а теперь малый лет восемнадцати, франтовато одетый,
сидел рядом с ним. Полагая, что все злокачества Ивана произошли оттого, что он был крепостной, Вихров отпустил Михайлу на волю (он был родной брат Груши) и теперь держал его как нанятого.
Вихров
сидел довольно долгое время, потом стал понемногу кусать себе губы: явно, что терпение его начинало истощаться; наконец он встал, прошелся каким-то большим шагом по комнате и взялся за шляпу с целью уйти; но Мари
в это мгновение возвратилась, и Вихров остался на
своем месте, точно прикованный, шляпы
своей, однако, не выпускал еще из рук.