Неточные совпадения
— Да
что же,
и я, пожалуй, поклонюсь! — возразил Вихров насмешливо.
— Ну да так, братец, нельзя
же — соседи!..
И Александра Григорьевна все вон говорит,
что очень любит меня,
и поди-ка какой почет воздает мне супротив всех!
Но вряд ли все эти стоны
и рыдания ее не были устроены нарочно, только для одного барина; потому
что, когда Павел нагнал ее
и сказал ей: «Ты скажи
же мне, как егерь-то придет!» — «Слушаю, батюшка, слушаю», — отвечала она ему совершенно покойно.
Телега сейчас
же была готова. Павел, сам правя, полетел на ней в поле, так
что к нему едва успели вскочить Кирьян
и Сафоныч. Подъехали к месту поражения. Около куста распростерта была растерзанная корова, а невдалеке от нее, в луже крови, лежал
и медведь: он очень скромно повернул голову набок
и как бы не околел, а заснул только.
Другой
же братишка его, постояв немного у притолки, вышел на двор
и стал рассматривать экипаж
и лошадей Александры Григорьевны, спрашивая у кучера — настоящий ли серебряный набор на лошадях или посеребренный —
и что все это стоит?
— Да, поди, взыщи; нет уж, матушка, приучил теперь; поди-ка: понажми только посильнее, прямо поскачет к губернатору с жалобой,
что у нас такой
и сякой исправник: как
же ведь — генерал-адъютантша, везде доступ
и голос имеет!
Картины эти, точно так
же, как
и фасад дома, имели свое особое происхождение: их нарисовал для Еспера Иваныча один художник, кротчайшее существо, который, тем не менее, совершил государственное преступление, состоявшее в том,
что к известной эпиграмме.
—
Что же, он так один с лакеем
и будет жить? — возразил Еспер Иваныч.
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего это, когда вот помещики
и чиновники съедутся, сейчас
же в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им не об
чем между собой говорить;
и чем необразованней общество, тем склонней оно ко всем этим играм в кости, в карты; все восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят все это,
и у них, например, за величайшее блаженство считается их кейф, то есть, когда человек ничего уж
и не думает даже.
—
И поэтому знаешь,
что такое треугольник
и многоугольник…
И теперь всякая земля, — которою владею я, твой отец, словом все мы, — есть не
что иное, как неправильный многоугольник,
и, чтобы вымерять его, надобно вымерять углы его… Теперь, поди
же сюда!
На другой день началась та
же история,
что и вчера была.
После отца у него осталась довольно большая библиотека, — мать тоже не жалела
и давала ему денег на книги, так
что чтение сделалось единственным его занятием
и развлечением; но сердце
и молодая кровь не могут
же оставаться вечно в покое: за старухой матерью ходила молодая горничная Аннушка, красавица из себя.
Он находил,
что этому так
и надлежало быть, а то куда
же им обоим будет деваться от стыда; но, благодаря бога, благоразумие взяло верх,
и они положили,
что Аннушка притворится больною
и уйдет лежать к родной тетке своей.
Анна Гавриловна, — всегда обыкновенно переезжавшая
и жившая с Еспером Иванычем в городе,
и видевши,
что он почти каждый вечер ездил к князю, — тоже, кажется, разделяла это мнение,
и один только ум
и высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным смирением она сознала,
что не могла
же собою наполнять всю жизнь Еспера Иваныча,
что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по положению
и по воспитанию, —
и как некогда принесла ему в жертву свое материнское чувство, так
и теперь задушила в себе чувство ревности,
и (
что бы там на сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива
и услужлива, хотя впрочем, ей
и огорчаться было не от
чего…
— Очень вам благодарен, я подумаю о том! — пробормотал он; смущение его так было велико,
что он сейчас
же уехал домой
и, здесь, дня через два только рассказал Анне Гавриловне о предложении княгини, не назвав даже при этом дочь, а объяснив только,
что вот княгиня хочет из Спирова от Секлетея взять к себе девочку на воспитание.
Ванька сейчас
же повернулся
и пошел: он по горькому опыту знал,
что у барина за этаким взглядом такой иногда следовал взрыв гнева,
что спаси только бог от него!
Отчего Павел чувствовал удовольствие, видя, как Плавин чисто
и отчетливо выводил карандашом линии, — как у него выходило на бумаге совершенно то
же самое,
что было
и на оригинале, — он не мог дать себе отчета, но все-таки наслаждение ощущал великое;
и вряд ли не то ли
же самое чувство разделял
и солдат Симонов, который с час уже пришел в комнаты
и не уходил, а, подпершись рукою в бок, стоял
и смотрел, как барчик рисует.
—
И я тоже рад, — подхватил Павел; по вряд ли был этому рад, потому
что сейчас
же пошел посмотреть,
что такое с Ванькой.
Ванька молчал. Дело в том,
что он имел довольно хороший слух, так
что некоторые песни с голосу играл на балалайке. Точно так
же и склады он запоминал по порядку звуков,
и когда его спрашивали, какой это склад, он начинал в уме: ба, ва, га, пока доходил до того, на который ему пальцами указывали. Более
же этого он ничего не мог ни припомнить, ни сообразить.
— Актеры будут входить по той
же лестнице,
что и мы вошли; уборная будет в нашей комнате.
Сначала молодые люди смеялись своему положению, но, когда они проходили гостиную, Павлу показалось,
что едва мерцающие фигуры на портретах шевелятся в рамках. В зале ему почудился какой-то шорох
и как будто бы промелькнули какие-то белые тени. Павел очень был рад, когда все они трое спустились по каменной лестнице
и вошли в их уютную, освещенную комнату. Плавин сейчас
же опять принялся толковать с Симоновым.
—
Что же все это будет стоить, — материал
и работа? — заключил наконец тот с некоторым уже беспокойством в голосе.
Павел начал петь свои арии с чувством, но заметно уклоняясь от всяких законов музыки, так
что Видостан неоднократно ему кричал: «Постойте, барин, постойте — куда ушли?» Маленький Шишмарев, как канареечка, сразу
же и очень мило пропел все,
что ему следовало.
Публика начала сбираться почти не позже актеров,
и первая приехала одна дама с мужем, у которой, когда ее сыновья жили еще при ней, тоже был в доме театр; на этом основании она, званая
и незваная, обыкновенно ездила на все домашние спектакли
и всем говорила: «У нас самих это было — Петя
и Миша (ее сыновья) сколько раз это делали!» Про мужа ее, служившего контролером в той
же казенной палате, где
и Разумов, можно было сказать только одно,
что он целый день пил
и никогда не был пьян, за каковое свойство, вместо настоящего имени: «Гаврило Никанорыч», он был называем: «Гаврило Насосыч».
— Да за
что же и не хвалить-то его? — отвечал Насосыч
и залился самым добродушным смехом. Он даже разговаривал о спиртных напитках с каким-то особенным душевным настроением.
Симонов, видя,
что это приказывает учитель, сейчас
же буквально исполнил эти слова
и взял Разумова за ворот еще не снятого им женского платья.
Вообще детские игры он совершенно покинул
и повел, как бы в подражание Есперу Иванычу, скорее эстетический образ жизни. Он очень много читал (дядя обыкновенно присылал ему из Новоселок, как только случалась оказия,
и романы,
и журналы,
и путешествия); часто ходил в театр, наконец задумал учиться музыке. Желанию этому немало способствовало то,
что на том
же верху Александры Григорьевны оказались фортепьяны. Павел стал упрашивать Симонова позволить ему снести их к нему в комнату.
В учителя он себе выбрал, по случаю крайней дешевизны, того
же Видостана, который, впрочем, мог ему растолковать одни только ноты, а затем Павел уже сам стал разучивать, как бог на разум послал, небольшие пьески;
и таким образом к концу года он играл довольно бойко; у него даже нашелся обожатель его музыки, один из его товарищей, по фамилии Живин, который прослушивал его иногда по целым вечерам
и совершенно искренно уверял,
что такой игры на фортепьянах с подобной экспрессией он не слыхивал.
Впрочем, вышел новый случай,
и Павел не удержался: у директора была дочь, очень милая девушка, но она часто бегала по лестнице — из дому в сад
и из саду в дом; на той
же лестнице жил молодой надзиратель; любовь их связала так,
что их надо было обвенчать; вслед
же за тем надзиратель был сделан сначала учителем словесности, а потом
и инспектором.
— Так за
что же и судить его? Тему вы сами одобрили, а выполнена она — сколько вот я, прочтя сочинение, вижу — прекрасно!
— А на какую
же указывать ему? На турецкую разве? Так той он подробно не знает. Тем более,
что он не только мысли, но даже обороты в сочинении своем заимствовал у знаменитых писателей, коих, однако, за то не наказывали
и не судили.
М-me Фатеева говорила: «Это такой человек,
что сегодня раскается, а завтра опять сделает то
же!» Сначала Мари только слушала ее, но потом
и сама начала говорить.
«
Что же я за невежда!» — думал он
и, придя домой, всю ночь занимался французским языком; на следующую ночь — тоже, так
что месяца через два он почти всякую французскую книжку читал свободно.
Мари вся покраснела,
и надо полагать,
что разговор этот она передала от слова до слова Фатеевой, потому
что в первый
же раз, как та поехала с Павлом в одном экипаже (по величайшему своему невниманию, муж часто за ней не присылал лошадей,
и в таком случае Имплевы провожали ее в своем экипаже,
и Павел всегда сопровождал ее), — в первый
же раз, как они таким образом поехали, m-me Фатеева своим тихим
и едва слышным голосом спросила его...
Рвение Павла в этом случае до того дошло,
что он эту повесть тотчас
же сам переписал,
и как только по выздоровлении пошел к Имплевым, то захватил с собой
и произведение свое.
Павел пробовал было хоть на минуту остаться с ней наедине, но решительно это было невозможно, потому
что она то укладывала свои ноты, книги, то разговаривала с прислугой; кроме того, тут
же в комнате сидела, не сходя с места, m-me Фатеева с прежним могильным выражением в лице;
и, в заключение всего, пришла Анна Гавриловна
и сказала моему герою: «Пожалуйте, батюшка, к барину; он один там у нас сидит
и дожидается вас».
— Я постараюсь быть им,
и отец мне никогда не откажет в том, — произнес Павел, почти нехотя засовывая деньги в карман. Посидев еще немного у дяди
и едва заметив,
что тот утомился, он сейчас
же встал.
Павел исполнил все это
и вышел в очень неудовлетворенном состоянии: ему казалось,
что он слишком мало покаялся;
и потому, чтобы хоть как-нибудь пополнить это, он, творя внутреннее покаяние, прослушал все правила
и в таком
же печальном
и тревожном состоянии простоял всю заутреню.
Павлу показалось,
что точно так
же и причастие отнесло от его души все скверноты
и грешные помышления.
—
Что же, ты так уж
и видаться со мной не будешь, бросишь меня совершенно? — говорил полковник,
и у него при этом от гнева
и огорченья дрожали даже щеки.
—
Что же, в Демидовском так уж разве ничему
и учить тебя не будут? — возразил полковник с досадой.
— Так
что же вы говорите, я после этого уж
и не понимаю! А знаете ли вы то,
что в Демидовском студенты имеют единственное развлечение для себя — ходить в Семеновский трактир
и пить там? Большая разница Москва-с, где — превосходный театр, разнообразное общество, множество библиотек, так
что, помимо ученья, самая жизнь будет развивать меня, а потому стеснять вам в этом случае волю мою
и лишать меня, может быть, счастья всей моей будущей жизни — безбожно
и жестоко с вашей стороны!
— За
что же ты сердишься-то
и дуешься? — прикрикнул он наконец на сына, когда вечером они снова сошлись пить чай.
Павел догадался,
что это был старший сын Захаревского — правовед; другой сын его — в безобразных кадетских штанах, в выворотных сапогах, остриженный под гребенку — сидел рядом с самим Ардальоном Васильевичем, который все еще был исправником
и сидел в той
же самой позе, как мы видели его в первый раз, только от лет он очень потучнел, обрюзг, сделался еще более сутуловат
и совершенно поседел.
— Да, десятым — то
же,
что и из лавры нашей! — подтвердил настоятель. — А у вас так выше, больше одним рангом дают, — обратился он с улыбкой к правоведу, явно желая показать,
что ему небезызвестны
и многие мирские распорядки.
— Ну-с, прощайте! — сказал Дрозденко, вставая
и целуясь с ним. Он заметил, кажется,
что Павел далеко не симпатизировал его мыслям, потому
что сейчас
же переменил с ним тон. — Кланяйтесь вашему Кремлю, — заключил он, —
и помните,
что каждый камушек его поспел
и положен по милости татарской, а украинцы так только бились с ними
и проливали кровь свою…
Самый дом
и вся обстановка около него как бы вовсе не изменились: ворота так
же были отворены, крыльцо — отперто; даже на окне, в зале, как Павлу показалось, будто бы лежал дорожный саквояж, «
Что за чудо, уж не воротились ли они из Москвы?» — подумал он
и пошел в самый дом.
— А
что же вы не сказали того,
что муж прежде всегда заставлял меня, чтоб я была любезна с вами? — проговорила она, не оборачивая лица своего в комнату: вообще в тоне ее голоса
и во всех манерах было видно что-то раздраженное.
— Все мы,
и я
и господа чиновники, — продолжал между тем Постен, — стали ему говорить,
что нельзя
же это, наконец,
и что он хоть
и муж, но будет отвечать по закону… Он, вероятно, чтобы замять это как-нибудь, предложил Клеопатре Петровне вексель, но вскоре
же затем, с новыми угрозами, стал требовать его назад…
Что же оставалось с подобным человеком делать, кроме того,
что я предложил ей мой экипаж
и лошадей, чтобы она ехала сюда.
— Как
же это?.. Я у самой вас спрашивал: нет ли
чего особенного у Мари в Москве,
и вы решительно сказали,
что нет! — проговорил он с укоризною.