Неточные совпадения
Взрослые говорили о нем с сожалением, милостыню давали ему почтительно, Климу казалось,
что они в чем-то виноваты пред этим нищим
и, пожалуй, даже немножко боятся его, так
же, как боялся Клим. Отец восхищался...
— Про аиста
и капусту выдумано, — говорила она. — Это потому говорят,
что детей родить стыдятся, а все-таки родят их мамы, так
же как кошки, я это видела,
и мне рассказывала Павля. Когда у меня вырастут груди, как у мамы
и Павли, я тоже буду родить — мальчика
и девочку, таких, как я
и ты. Родить — нужно, а то будут все одни
и те
же люди, а потом они умрут
и уж никого не будет. Тогда помрут
и кошки
и курицы, — кто
же накормит их? Павля говорит,
что бог запрещает родить только монашенкам
и гимназисткам.
И смешная печаль о фарфоровом трубочисте
и все в этой девочке казалось Климу фальшивым. Он смутно подозревал,
что она пытается показать себя такой
же особенной, каков он, Клим Самгин.
Это нельзя было понять, тем более нельзя,
что в первый
же день знакомства Борис поссорился с Туробоевым, а через несколько дней они жестоко, до слез
и крови, подрались.
Тут пришел Варавка, за ним явился Настоящий Старик, начали спорить,
и Клим еще раз услышал не мало такого,
что укрепило его в праве
и необходимости выдумывать себя, а вместе с этим вызвало в нем интерес к Дронову, — интерес, похожий на ревность. На другой
же день он спросил Ивана...
— Итак, Ваня,
что же сделал Александр Невский? — спрашивал он, остановясь у двери
и одергивая рубаху. Дронов быстро
и четко отвечал...
Около Веры Петровны Дронов извивался ласковой собачкой, Клим подметил,
что нянькин внук боится ее так
же, как дедушку Акима,
и что особенно страшен ему Варавка.
Как раньше, он смотрел на всех теми
же смешными глазами человека, которого только
что разбудили, но теперь он смотрел обиженно, угрюмо
и так шевелил губами, точно хотел закричать, но не решался.
Дед Аким устроил так,
что Клима все-таки приняли в гимназию. Но мальчик считал себя обиженным учителями на экзамене, на переэкзаменовке
и был уже предубежден против школы. В первые
же дни, после того, как он надел форму гимназиста, Варавка, перелистав учебники, небрежно отшвырнул их прочь...
Мальчик с первых
же уроков почувствовал,
что старик не верит в него, хочет поймать его на чем-то
и высмеять.
Теперь, когда Клим большую часть дня проводил вне дома, многое ускользало от его глаз, привыкших наблюдать, но все
же он видел,
что в доме становится все беспокойнее, все люди стали иначе ходить
и даже двери хлопают сильнее.
Вслушиваясь в беседы взрослых о мужьях, женах, о семейной жизни, Клим подмечал в тоне этих бесед что-то неясное, иногда виноватое, часто — насмешливое, как будто говорилось о печальных ошибках, о том,
чего не следовало делать.
И, глядя на мать, он спрашивал себя: будет ли
и она говорить так
же?
Сказав матери,
что у него устают глаза
и что в гимназии ему посоветовали купить консервы, он на другой
же день обременил свой острый нос тяжестью двух стекол дымчатого цвета.
— Ну, да! Ты подумай: вот он влюбится в какую-нибудь девочку,
и ему нужно будет рассказать все о себе, а — как
же расскажешь,
что высекли?
Эта сцена, испугав, внушила ему более осторожное отношение к Варавке, но все-таки он не мог отказывать себе изредка посмотреть в глаза Бориса взглядом человека, знающего его постыдную тайну. Он хорошо видел,
что его усмешливые взгляды волнуют мальчика,
и это было приятно видеть, хотя Борис все так
же дерзко насмешничал, следил за ним все более подозрительно
и кружился около него ястребом.
И опасная эта игра быстро довела Клима до того,
что он забыл осторожность.
Дронов все так
же неутомимо
и жадно всасывал в себя все,
что можно всосать.
Клим находил,
что голова Дронова стала такой
же все поглощающей мусорной ямой, как голова Тани Куликовой,
и удивлялся способности Дронова ненасытно поглощать «умственную пищу», как говорил квартировавший во флигеле писатель Нестор Катин.
Вера эта звучала почти в каждом слове,
и, хотя Клим не увлекался ею, все
же он выносил из флигеля не только кое-какие мысли
и меткие словечки, но
и еще нечто, не совсем ясное, но в
чем он нуждался; он оценивал это как знание людей.
— Вы обвиняете Маркса в том,
что он вычеркнул личность из истории, но разве не то
же самое сделал в «Войне
и мире» Лев Толстой, которого считают анархистом?
Его раздражали непонятные отношения Лидии
и Макарова, тут было что-то подозрительное: Макаров, избалованный вниманием гимназисток, присматривался к Лидии не свойственно ему серьезно, хотя говорил с нею так
же насмешливо, как с поклонницами его, Лидия
же явно
и, порою, в форме очень резкой, подчеркивала,
что Макаров неприятен ей. А вместе с этим Клим Самгин замечал,
что случайные встречи их все учащаются, думалось даже: они
и флигель писателя посещают только затем, чтоб увидеть друг друга.
—
Что же она? — спросил Клим
и остановился, не зная, как сказать далее.
— Зачем ты, Иван, даешь читать глупые книги? — заговорила Лидия. — Ты дал Любе Сомовой «
Что делать?», но ведь это
же глупый роман! Я пробовала читать его
и — не могла. Он весь не стоит двух страниц «Первой любви» Тургенева.
Белый передник туго обтягивал ее грудь. Клим подумал,
что груди у нее, должно быть, такие
же твердые
и жесткие, как икры ног.
Клим долго
и подозрительно размышлял:
что же во всем этом увлекало товарища?
— Значит — явочной квартиры — нет?
И кружков — нет? Странно.
Что же теперь делают?
— Ну,
что же, какие
же у вас в гимназии кружки? — слышал Клим
и, будучи плохо осведомленным, неуверенно, однако почтительно, как Ржиге, отвечал...
Клим искоса взглянул на мать, сидевшую у окна; хотелось спросить: почему не подают завтрак? Но мать смотрела в окно. Тогда, опасаясь сконфузиться, он сообщил дяде,
что во флигеле живет писатель, который может рассказать о толстовцах
и обо всем лучше,
чем он, он
же так занят науками,
что…
— Понимаю — материн сожитель.
Что же ты сконфузился? Это — дело обычное. Женщины любят это — пышность
и все такое. Какой ты, брат, щеголь, — внезапно закончил, он.
— Но, разумеется, это не так, — сказал Клим, надеясь,
что она спросит: «Как
же?» —
и тогда он сумел бы блеснуть пред нею, он уже знал,
чем и как блеснет. Но девушка молчала, задумчиво шагая, крепко кутая грудь платком; Клим не решился сказать ей то,
что хотел.
— Не тому вас учат,
что вы должны знать. Отечествоведение — вот наука, которую следует преподавать с первых
же классов, если мы хотим быть нацией. Русь все еще не нация,
и боюсь,
что ей придется взболтать себя еще раз так, как она была взболтана в начале семнадцатого столетия. Тогда мы будем нацией — вероятно.
Клим тотчас
же признал,
что это сказано верно. Красота являлась непрерывным источником непрерывной тревоги для девушки, Алина относилась к себе, точно к сокровищу, данному ей кем-то на краткий срок
и под угрозой отнять тотчас
же, как только она чем-нибудь испортит чарующее лицо свое. Насморк был для нее серьезной болезнью, она испуганно спрашивала...
— Некий итальянец утверждает,
что гениальность — одна из форм безумия. Возможно. Вообще людей с преувеличенными способностями трудно признать нормальными людьми. Возьмем обжор, сладострастников
и… мыслителей. Да,
и мыслителей. Вполне допустимо,
что чрезмерно развитый мозг есть такое
же уродство, как расширенный желудок или непомерно большой фаллос. Тогда мы увидим нечто общее между Гаргантюа, Дон-Жуаном
и философом Иммануилом Кантом.
Его очень заинтересовали откровенно злые взгляды Дронова, направленные на учителя. Дронов тоже изменился, как-то вдруг. Несмотря на свое уменье следить за людями, Климу всегда казалось,
что люди изменяются внезапно, прыжками, как минутная стрелка затейливых часов, которые недавно купил Варавка: постепенности в движении их минутной стрелки не было, она перепрыгивала с черты на черту. Так
же и человек: еще вчера он был таким
же, как полгода тому назад, но сегодня вдруг в нем являлась некая новая черта.
Каждый раз после свидания с Ритой Климу хотелось уличить Дронова во лжи, но сделать это значило бы открыть связь со швейкой, а Клим понимал,
что он не может гордиться своим первым романом. К тому
же случилось нечто, глубоко поразившее его: однажды вечером Дронов бесцеремонно вошел в его комнату, устало сел
и заговорил угрюмо...
Он сейчас
же понял,
что сказал это не так, как следовало, не теми словами. Маргарита, надевая новые ботинки, сидела согнувшись, спиною к нему. Она ответила не сразу
и спокойно...
— Большинство людей только ищет красоту, лишь немногие создают ее, — заговорил он. — Возможно,
что в природе совершенно отсутствует красота, так
же как в жизни — истина; истину
и красоту создает сам человек…
— Такая воробьиная беседа.
И ведь это
же неверно,
что любовь «сильна, как смерть».
У себя в комнате, сбросив сюртук, он подумал,
что хорошо бы сбросить вот так
же всю эту вдумчивость, путаницу чувств
и мыслей
и жить просто, как живут другие, не смущаясь говорить все глупости, которые подвернутся на язык, забывать все премудрости Томилина, Варавки…
И забыть бы о Дронове.
Разумеется, кое-что необходимо выдумывать, чтоб подсолить жизнь, когда она слишком пресна, подсластить, когда горька. Но — следует найти точную меру.
И есть чувства, раздувать которые — опасно. Такова, конечно, любовь к женщине, раздутая до неудачных выстрелов из плохого револьвера. Известно,
что любовь — инстинкт, так
же как голод, но — кто
же убивает себя от голода или жажды или потому,
что у него нет брюк?
Нехаева была неприятна. Сидела она изломанно скорчившись, от нее исходил одуряющий запах крепких духов. Можно было подумать,
что тени в глазницах ее искусственны, так
же как румянец на щеках
и чрезмерная яркость губ. Начесанные на уши волосы делали ее лицо узким
и острым, но Самгин уже не находил эту девушку такой уродливой, какой она показалась с первого взгляда. Ее глаза смотрели на людей грустно,
и она как будто чувствовала себя серьезнее всех в этой комнате.
— Ну, идемте смотреть город, — скорее приказала,
чем предложила она. Клим счел невежливым отказаться
и часа три ходил с нею в тумане, по скользким панелям, смазанным какой-то особенно противной грязью, не похожей на жирную грязь провинции. Марина быстро
и твердо, как солдат, отбивала шаг, в походке ее была та
же неудержимость, как в словах, но простодушие ее несколько подкупало Клима.
Клим усмехнулся, но промолчал. Он уже приметил,
что все студенты, знакомые брата
и Кутузова, говорят о профессорах, об университете почти так
же враждебно, как гимназисты говорили об учителях
и гимназии. В поисках причин такого отношения он нашел,
что тон дают столь различные люди, как Туробоев
и Кутузов. С ленивенькой иронией, обычной для него, Туробоев говорил...
Все чаще Клим думал,
что Нехаева образованнее
и умнее всех в этой компании, но это, не сближая его с девушкой, возбуждало в нем опасение,
что Нехаева поймет в нем то,
чего ей не нужно понимать,
и станет говорить с ним так
же снисходительно, небрежно или досадливо, как она говорит с Дмитрием.
Девушка встретила его с радостью. Так
же неумело
и суетливо она бегала из угла в угол, рассказывая жалобно,
что ночью не могла уснуть; приходила полиция, кого-то арестовали, кричала пьяная женщина, в коридоре топали, бегали.
— Да, — сказала она, — но Толстой грубее. В нем много взятого от разума
же, из мутного источника.
И мне кажется,
что ему органически враждебно чувство внутренней свободы. Анархизм Толстого — легенда, анархизм приписывается к числу его достоинств щедростью поклонников.
Говорила она то
же,
что и вчера, — о тайне жизни
и смерти, только другими словами, более спокойно, прислушиваясь к чему-то
и как бы ожидая возражений. Тихие слова ее укладывались в память Клима легким слоем, как пылинки на лакированную плоскость.
Ее слезы казались неуместными: о
чем же плакать? Ведь он ее не обидел, не отказался любить. Непонятное Климу чувство, вызывавшее эти слезы, пугало его. Он целовал Нехаеву в губы, чтоб она молчала,
и невольно сравнивал с Маргаритой, — та была красивей
и утомляла только физически. А эта шепчет...
Клим вошел в желтоватый сумрак за ширму, озабоченный только одним желанием: скрыть от Нехаевой,
что она разгадана. Но он тотчас
же почувствовал,
что у него похолодели виски
и лоб. Одеяло было натянуто на постели так гладко,
что казалось: тела под ним нет, а только одна голова лежит на подушке
и под серой полоской лба неестественно блестят глаза.
И тотчас
же ему вспомнились глаза Лидии, затем — немой взгляд Спивак. Он смутно понимал,
что учится любить у настоящей любви,
и понимал,
что это важно для него. Незаметно для себя он в этот вечер почувствовал,
что девушка полезна для него: наедине с нею он испытывает смену разнообразных, незнакомых ему ощущений
и становится интересней сам себе. Он не притворяется пред нею, не украшает себя чужими словами, а Нехаева говорит ему...
Дома было скучновато, пели все те
же романсы, дуэты
и трио, все так
же Кутузов сердился на Марину за то,
что она детонирует,
и так
же он
и Дмитрий спорили с Туробоевым, возбуждая
и у Клима желание задорно крикнуть им что-то насмешливое.