Неточные совпадения
— Только что, — продолжала
та, не обращая даже внимания на слова барина и как бы более
всего предаваясь собственному горю, — у мосту-то к Раменью повернула
за кустик, гляжу, а она и лежит тут.
Весь бочок распорот, должно быть, гоны двои она тащила его на себе — земля-то взрыта!
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего это, когда вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им не об чем между собой говорить; и чем необразованней общество,
тем склонней оно ко
всем этим играм в кости, в карты;
все восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят
все это, и у них, например,
за величайшее блаженство считается их кейф,
то есть, когда человек ничего уж и не думает даже.
Та была по натуре своей женщина суровая и деспотичная, так что
все даже дочери ее поспешили бог знает
за кого повыйти замуж, чтобы только спастись от маменьки.
Симонов был человек неглупый; но,
тем не менее, идя к Рожественскому попу,
всю дорогу думал — какой это табак мог у них расти в деревне. Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с собой высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста; волосы у него были завиты; из-за борта вицмундирчика виднелась бронзовая цепочка; сапоги светло вычищены.
— Для чего это какие-то дураки выйдут, болтают между собою разный вздор, а другие дураки еще деньги им
за то платят?.. — говорил он, в самом деле решительно не могший во
всю жизнь свою понять — для чего это люди выдумали театр и в чем тут находят удовольствие себе!
Публика начала сбираться почти не позже актеров, и первая приехала одна дама с мужем, у которой, когда ее сыновья жили еще при ней, тоже был в доме театр; на этом основании она, званая и незваная, обыкновенно ездила на
все домашние спектакли и
всем говорила: «У нас самих это было — Петя и Миша (ее сыновья) сколько раз это делали!» Про мужа ее, служившего контролером в
той же казенной палате, где и Разумов, можно было сказать только одно, что он целый день пил и никогда не был пьян,
за каковое свойство, вместо настоящего имени: «Гаврило Никанорыч», он был называем: «Гаврило Насосыч».
— А
тем, что какую-то дугу согнутую играл, а не человека!.. Вот пан Прудиус, — продолжал Николай Силыч, показывая на Павла, —
тот за дело схватился,
за психею взялся, и вышло у него хорошо; видно, что изнутри
все шло!
Мари
вся покраснела, и надо полагать, что разговор этот она передала от слова до слова Фатеевой, потому что в первый же раз, как
та поехала с Павлом в одном экипаже (по величайшему своему невниманию, муж часто
за ней не присылал лошадей, и в таком случае Имплевы провожали ее в своем экипаже, и Павел всегда сопровождал ее), — в первый же раз, как они таким образом поехали, m-me Фатеева своим тихим и едва слышным голосом спросила его...
— А о чем же? — возразил в свою очередь Павел. — Я, кажется, — продолжал он грустно-насмешливым голосом, — учился в гимназии, не жалея для этого ни времени, ни здоровья — не
за тем, чтобы потом
все забыть?
Полковник по крайней мере с полчаса еще брюзжал, а потом, как бы сообразив что-то такое и произнося больше сам с собой: «Разве вот что сделать!» — вслед
за тем крикнул во
весь голос...
Все, что он на этот раз встретил у Еспера Иваныча, явилось ему далеко не в прежнем привлекательном виде: эта княгиня, чуть живая, едущая на вечер к генерал-губернатору, Еспер Иваныч, забавляющийся игрушками, Анна Гавриловна, почему-то начавшая вдруг говорить о нравственности, и наконец эта дрянная Мари, думавшая выйти замуж
за другого и в
то же время, как справедливо говорит Фатеева, кокетничавшая с ним.
Полковник смотрел на
всю эту сцену, сидя у открытого окна и улыбаясь; он
все еще полагал, что на сына нашла временная блажь, и вряд ли не
то же самое думал и Иван Алексеев, мужик, столь нравившийся Павлу, и когда
все пошли
за Кирьяном к амбару получать провизию, он остался на месте.
Когда Павел приехал к становой квартире (она была
всего в верстах в двух от села) и вошел в небольшие сенцы,
то увидел сидящего тут человека с обезображенным и совершенно испитым лицом, с кандалами на ногах; одною рукой он держался
за ногу, которую вряд ли не до кости истерло кандалою.
Ему и хотелось съездить к Коптину, но в
то же время немножко и страшно было: Коптин был генерал-майор в отставке и, вместе с
тем, сочинитель. Во
всей губернии он слыл
за большого вольнодумца, насмешника и даже богоотступника.
Полковник наконец понял, что
все это она ему врала, но так как он терпеть не мог всякой лжи,
то очень был рад, когда их позвали обедать и дали ему возможность отделаться от своей собеседницы.
За обедом, впрочем, его вздумала также занять и m-me Фатеева, но только сделала это гораздо поумнее, чем m-lle Прыхина.
Все повернули назад. В перелеске m-lle Прыхина опять с каким-то радостным визгом бросилась в сторону: ей, изволите видеть, надо было сорвать росший где-то вдали цветок, и она убежала
за ним так далеко, что совсем скрылась из виду. M-me Фатеева и Павел, остановившись как бы затем, чтобы подождать ее, несколько времени молча стояли друг против друга; потом, вдруг Павел зачем-то, и сам уже не отдавая себе в
том отчета, протянул руку и проговорил...
Чтобы больше было участвующих, позваны были и горничные девушки. Павел, разумеется, стал в пару с m-me Фатеевой. М-lle Прыхина употребляла
все старания, чтобы они
все время оставались в одной паре. Сама, разумеется, не ловила ни
того, ни другую, и даже, когда горничные горели, она придерживала их
за юбки, когда
тем следовало бежать.
Те, впрочем, и сами скоро догадались, что молодого барина и приезжую гостью разлучать между собою не надобно; это даже заметил и полковник.
Павел решительно не знал куда девать себя; Клеопатра Петровна тоже как будто бы пряталась и, совершенно как бы не хозяйка, села, с плутоватым, впрочем, выражением в лице, на довольно отдаленный стул и посматривала на
все это. Павел поместился наконец рядом с становою;
та приняла это прямо
за изъявление внимания к ней.
Все пошли
за ней, и — чем ужин более приближался к концу,
тем Павел более начинал чувствовать волнение и даже какой-то страх, так что он почти не рад был, когда встали из-за стола и начали прощаться.
«Женщина в нашем обществе угнетена, женщина лишена прав, женщина бог знает
за что обвиняется!» — думал он
всю дорогу, возвращаясь из деревни в Москву и припоминая на эту
тему различные случаи из русской жизни.
Он, должно быть, в
то время, как я жила в гувернантках, подсматривал
за мною и знал
все, что я делаю, потому что, когда у Салова мне начинало делаться нехорошо, я писала к Неведомову потихоньку письмецо и просила его возвратить мне его дружбу и уважение, но он мне даже и не отвечал ничего на это письмо…
Вечером они принялись
за сие приятное чтение. Павел напряг
все внимание,
всю силу языка, чтобы произносить гекзаметр, и при
всем том некоторые эпитеты не выговаривал и отплевывался даже при этом, говоря: «Фу ты, черт возьми!» Фатеева тоже, как ни внимательно старалась слушать, что читал ей Павел, однако принуждена была признаться...
Вслед
за тем проводить с нею
все время с глазу на глаз Павлу начало делаться и скучновато.
Павел на другой же день обошел
всех своих друзей, зашел сначала к Неведомову.
Тот по-прежнему был грустен, и хоть Анна Ивановна
все еще жила в номерах, но он, как сам признался Павлу, с нею не видался. Потом Вихров пригласил также и Марьеновского, только что возвратившегося из-за границы, и двух веселых малых, Петина и Замина. С Саловым он уже больше не видался.
— Что плакать-то уж очень больно, — начал он, — старик умер — не
то что намаявшись и нахвораючись!.. Вон как другие господа мозгнут, мозгнут, ажно прислуге-то
всей надоедят, а его сразу покончило; хорошо, что еще
за неделю только перед
тем исповедался и причастился; все-таки маленько помер очищенный.
— Да эта же самая Катерина Гавриловна Плавина; слава богу, что она и случилась тут: сейчас
все ящики, сундуки и комоды опечатала, послала к священникам и
за становым.
Тот опять тоже переписал
все до последнего ягненка.
«Мой дорогой друг, Поль!.. Я была на похоронах вашего отца, съездила испросить у его трупа прощение
за любовь мою к тебе: я слышала, он очень возмущался этим… Меня, бедную,
все, видно, гонят и ненавидят, точно как будто бы уж я совсем такая ужасная женщина! Бог с ними, с другими, но я желаю возвратить если не любовь твою ко мне,
то, по крайней мере, уважение, в котором ты, надеюсь, и не откажешь мне, узнав
все ужасы, которые я перенесла в моей жизни… Слушай...
Я знала, что я лучше, красивее
всех его возлюбленных, — и что же,
за что это предпочтение; наконец, если хочет этого,
то оставь уж меня совершенно, но он напротив, так что я не вытерпела наконец и сказала ему раз навсегда, что я буду женой его только по одному виду и для света, а он на это только смеялся, и действительно, как видно, смотрел на эти слова мои как на шутку; сколько в это время я перенесла унижения и страданий — и сказать не могу, и около же этого времени я в первый раз увидала Постена.
Исчезновение Салова объяснялось очень просто: он, еще прежде
того, как-то на одном публичном гулянье встретил Анну Ивановну с мужем и вздумал было возобновлять с ней знакомство, но супруг ее, которому она, вероятно, рассказала
все, сделал ему такую сцену, что Салов едва жив от него ушел, а потому в настоящем случае, встретив их снова, он
за лучшее счел стушеваться; но Вихров ничего этого не знал.
— Может быть, он и
ту способность имеет; а что касается до ума его,
то вот именно мне всегда казалось, что у него один из
тех умов, которые, в какую область хотите поведите, они всюду пойдут
за вами и везде
все будут понимать настоящим образом… качество тоже, полагаю, немаловажное для писателя.
Я так понимаю, что господа теперь для нас
все равно, что родители: что хорошо мы сделали, им долженствует похвалить нас, худо — наказать; вот этого-то мы, пожалуй, с нашим барином и не сумеем сделать, а промеж
тем вы
за всех нас отвечать богу будете, как пастырь —
за овец своих: ежели какая овца отшатнется в сторону, ее плетью по боку надо хорошенько…
Если комнаты описывать,
то, по ее мнению, лучше
всего было — богатые, убранные штофом и золотом; если же природу,
то какую-нибудь непременно восточную, — чтобы и фонтаны шумели, и пальмы росли, и виноград спускался кистями; если охоту представлять, так интереснее
всего —
за тиграми или слонами, — но в произведении Вихрова ничего этого не было, а потому оно не столько не понравилось ей, сколько не заинтересовало ее.
— Барынька-то у него уж очень люта, — начал он, — лето-то придет,
все посылала меня — выгоняй баб и мальчиков, чтобы грибов и ягод ей набирали; ну, где уж тут: пойдет ли кто охотой… Меня допрежь
того невесть как в околотке любили
за мою простоту, а тут в селенье-то придешь, точно от медведя какого мальчишки и бабы разбегутся, — срам! — а не принесешь ей, — ругается!.. Псит-псит, хуже собаки всякой!.. На последние свои денежки покупывал ей, чтобы только отвязаться, — ей-богу!
Казначей-то уж очень и не разыскивал: посмотрел мне только в лицо и словно пронзил меня своим взглядом; лучше бы, кажись, убил меня на месте; сам уж не помню я, как дождался вечера и пошел к целовальнику
за расчетом, и не
то что мне самому больно хотелось выпить, да этот мужичонко
все приставал: «Поднеси да поднеси винца, а не
то скажу — куда ты мешок-то девал!».
Барин наш терпел, терпел, — и только раз, когда к нему собралась великая компания гостей, ездили
все они медведя поднимать, подняли его, убили, на радости, без сумнения, порядком выпили; наконец, после
всего того, гости разъехались, остался один хозяин дома, и скучно ему: разговоров иметь не с кем, да и голова с похмелья болит; только вдруг докладывают, что священник этот самый пришел там
за каким-то дельцем маленьким…
Тот, разумеется, сейчас же от этого страшно заважничал, начал громко ходить по
всем комнатам, кричать на ходивших в отсутствие его
за барином комнатного мальчика и хорошенькую Грушу, и последнюю даже осмелился назвать тварью.
— На ваше откровенное предложение, — заговорил он слегка дрожащим голосом, — постараюсь ответить тоже совершенно откровенно: я ни на ком и никогда не женюсь; причина этому
та: хоть вы и не даете никакого значения моим литературным занятиям, но все-таки они составляют единственную мою мечту и цель жизни, а при такого рода занятиях надо быть на
все готовым: ездить в разные местности, жить в разнообразных обществах, уехать, может быть,
за границу, эмигрировать, быть, наконец, сослану в Сибирь, а по
всем этим местам возиться с женой не совсем удобно.
Кергель о
всех этих подробностях, и не столько из злоязычия, сколько из любви и внимания к новому приятелю, стал рассказывать
всему городу, а в
том числе и Живину, но
тот на него прикрикнул
за это.
Он в одно и
то же время чувствовал презрение к Клеопатре Петровне
за ее проделки и презрение к самому себе, что он мучился из-за подобной женщины; только некоторая привычка владеть собой дала ему возможность скрыть
все это и быть, по возможности, не очень мрачным; но Клеопатра Петровна очень хорошо угадывала, что происходит у него на душе, и, как бы сжалившись над ним, она, наконец, оставила его в зале и проговорила...
Юлия в
тот же день
за обедом рассказала отцу
все, что передавала ей Прыхина.
Во
всем этом, разумеется, она многого не понимала, но,
тем не менее,
все это заметно возвысило понятия ее: выйти, например, замуж
за какого-нибудь господина «анхвицера», как сама она выражалась для шутки, она уже не хотела, а всегда мечтала иметь мужем умного и образованного человека, а тут в лице Вихрова встретила еще и литератора.
— Я докажу вам, милостивый государь, и сегодня же докажу, какой я француз, — кричал Коптин и вслед
за тем подбежал к иконе, ударил себя в грудь и воскликнул: — Царица небесная! Накажи вот этого господина
за то, что он меня нерусским называет! — говорил он, указывая на Вихрова, и потом, видимо, утомившись, утер себе лоб и убежал к себе в спальню,
все, однако, с азартом повторяя. — Я нерусский, я француз!
— Я вам покажу сегодня, какой я нерусский, — проговорил он Вихрову, но уж не столько гневно, сколько с лукавою улыбкою. Вскоре
за тем последовал обед; любимцы-лакеи Александра Ивановича были
все сильно выпивши. Сели
за стол: сам генерал на первом месте, потом Вихров и Живин и
все духовенство, и даже Добров.
Сам Александр Иванович продолжал пить по своей четверть-рюмочке и ничего почти не ел, а вместо
того курил в продолжение
всего обеда. Когда вышли из-за стола, он обратился к Вихрову и проговорил...
— Можете, — отвечал казначей и посмотрел на худого монаха.
Тот подошел к раке, отпер ее висевшим у него на поясе ключом и с помощью казначея приподнял крышку, а сей последний раскрыл немного и самую пелену на мощах, и Вихров увидел довольно темную и, как ему показалось, не сухую даже грудь человеческую. Трепет объял его; у него едва достало смелости наклониться и прикоснуться губами к священным останкам.
За ним приложились и
все прочие, и крышка раки снова опустилась и заперлась.
Дом блестящего полковника Абреева находился на Литейной; он взял его
за женой, урожденной княжной Тумалахановой. Дом прежде имел какое
то старинное и азиатское убранство; полковник
все это выкинул и убрал дом по-европейски. Жена у него, говорят, была недальняя, но красавица. Эту прекрасную партию отыскала для сына еще Александра Григорьевна и вскоре затем умерла. Абреев
за женой, говорят, получил миллион состояния.
Когда я приехал туда и по службе сошелся с разными людьми,
то мне стыдно стало
за самого себя и
за свои понятия: я бросил всякие удовольствия и
все время пребывания моего в Париже читал, учился, и теперь, по крайней мере, могу сказать, что я человек, а не этот вот мундир.
— А вот, кстати, я еще забыл вам сообщить, — отнесся он к Вихрову, — я по вашему делу заезжал также и к Плавину, он тоже
все это знает и хлопочет
за вас; потом я в клубе видел разные другие их власти и говорил им, чтобы они, по крайней мере, место дали вам приличное, а
то, пожалуй, писцом вас каким-нибудь определят.
— Это я слышала, и меня, признаюсь, это больше
всего пугает, — проговорила мрачно Мари. — Ну, послушай, — продолжала она, обращаясь к Вихрову и беря его
за руку, — ты говоришь, что любишь меня;
то для меня, для любви моей к тебе, побереги себя в этом случае, потому что
все эти несчастия твои пройдут; но этим ты погубишь себя!
Вечером у них собралось довольно большое общество, и
все больше старые военные генералы,
за исключением одного только молодого капитана, который
тем не менее, однако, больше
всех говорил и явно приготовлялся владеть
всей беседой. Речь зашла о деле Петрашевского, составлявшем тогда предмет разговора
всего петербургского общества. Молодой капитан по этому поводу стал высказывать самые яркие и сильные мысли.