Неточные совпадения
Как именно случилось, что девушка с приданым, да еще красивая и, сверх
того, из бойких умниц, столь нередких у нас в теперешнее поколение, но появлявшихся уже и в прошлом, могла выйти замуж
за такого ничтожного «мозгляка», как
все его тогда называли, объяснять слишком не стану.
Очутившись в доме своего благодетеля и воспитателя, Ефима Петровича Поленова, он до
того привязал к себе
всех в этом семействе, что его решительно считали там как бы
за родное дитя.
В самое же последнее время он как-то обрюзг, как-то стал терять ровность, самоотчетность, впал даже в какое-то легкомыслие, начинал одно и кончал другим, как-то раскидывался и
все чаще и чаще напивался пьян, и если бы не
все тот же лакей Григорий, тоже порядочно к
тому времени состарившийся и смотревший
за ним иногда вроде почти гувернера,
то, может быть, Федор Павлович и не прожил бы без особых хлопот.
Я
все помышлял о
том: кто это
за меня когда-нибудь помолится?
Тем не менее самая главная забота его была о старце: он трепетал
за него,
за славу его, боялся оскорблений ему, особенно тонких, вежливых насмешек Миусова и недомолвок свысока ученого Ивана, так это
все представлялось ему.
— Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галерейки, ждут. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галерее, но вне ограды, две комнатки, вот эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним ходом, когда здоров,
то есть
все же
за ограду. Вот и теперь одна барыня, помещица харьковская, госпожа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною дочерью. Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние времена столь расслабел, что и к народу едва появляется.
Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для
того, чтобы, как теперь от меня, лишь похвалу получить
за вашу правдивость,
то, конечно, ни до чего не дойдете в подвигах деятельной любви; так
все и останется лишь в мечтах ваших, и
вся жизнь мелькнет как призрак.
— Да ведь по-настоящему
то же самое и теперь, — заговорил вдруг старец, и
все разом к нему обратились, — ведь если бы теперь не было Христовой церкви,
то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары
за него потом,
то есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
Впрочем, некоторая болезненность его лица в настоящую минуту могла быть понятна:
все знали или слышали о чрезвычайно тревожной и «кутящей» жизни, которой он именно в последнее время у нас предавался, равно как
всем известно было и
то необычайное раздражение, до которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных денег.
— Это он отца, отца! Что же с прочими? Господа, представьте себе: есть здесь бедный, но почтенный человек, отставной капитан, был в несчастье, отставлен от службы, но не гласно, не по суду, сохранив
всю свою честь, многочисленным семейством обременен. А три недели
тому наш Дмитрий Федорович в трактире схватил его
за бороду, вытащил
за эту самую бороду на улицу и на улице всенародно избил, и
все за то, что
тот состоит негласным поверенным по одному моему делишку.
— Сделайте одолжение, почтенный отец, засвидетельствуйте
все мое глубокое уважение отцу игумену и извините меня лично, Миусова, пред его высокопреподобием в
том, что по встретившимся внезапно непредвиденным обстоятельствам ни
за что не могу иметь честь принять участие в его трапезе, несмотря на
все искреннейшее желание мое, — раздражительно проговорил монаху Петр Александрович.
— К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться на этот проклятый обед, —
все с
тою же горькою раздражительностью продолжал Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек слушает. — Хоть там-то извиниться надо
за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это не мы… Как вы думаете?
— Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непщуйте, отцы, а я пойду. А сына моего Алексея беру отселе родительскою властию моею навсегда. Иван Федорович, почтительнейший сын мой, позвольте вам приказать
за мною следовать! Фон Зон, чего тебе тут оставаться! Приходи сейчас ко мне в город. У меня весело.
Всего верстушка какая-нибудь, вместо постного-то масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу; мамуровка есть… Эй, фон Зон, не упускай своего счастия!
Придирался ко мне; да рука у меня была, к
тому же
весь город
за меня стоял, придраться нельзя было очень-то.
Мало
того, я вот что еще знаю: теперь, на днях только,
всего только, может быть, вчера, он в первый раз узнал серьезно (подчеркни: серьезно), что Грушенька-то в самом деле, может быть, не шутит и
за меня замуж захочет прыгнуть.
Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, — для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений
за многие годы, бросит
все и уйдет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и
то, и другое вместе.
Ты мне вот что скажи, ослица: пусть ты пред мучителями прав, но ведь ты сам-то в себе
все же отрекся от веры своей и сам же говоришь, что в
тот же час был анафема проклят, а коли раз уж анафема, так тебя
за эту анафему по головке в аду не погладят.
Что же, Григорий Васильевич, коли я неверующий, а вы столь верующий, что меня беспрерывно даже ругаете,
то попробуйте сами-с сказать сей горе, чтобы не
то чтобы в море (потому что до моря отсюда далеко-с), но даже хоть в речку нашу вонючую съехала, вот что у нас
за садом течет,
то и увидите сами в
тот же момент, что ничего не съедет-с, а
все останется в прежнем порядке и целости, сколько бы вы ни кричали-с.
— Я должен вам сообщить, — произнес тоже дрожащим голосом Алеша, — о
том, что сейчас было у него с отцом. — И он рассказал
всю сцену, рассказал, что был послан
за деньгами, что
тот ворвался, избил отца и после
того особенно и настоятельно еще раз подтвердил ему, Алеше, идти «кланяться»… — Он пошел к этой женщине… — тихо прибавил Алеша.
Не святее же мы мирских
за то, что сюда пришли и в сих стенах затворились, а, напротив, всякий сюда пришедший, уже
тем самым, что пришел сюда, познал про себя, что он хуже
всех мирских и
всех и
вся на земле…
Когда же познает, что не только он хуже
всех мирских, но и пред
всеми людьми
за всех и
за вся виноват,
за все грехи людские, мировые и единоличные,
то тогда лишь цель нашего единения достигнется.
Поминайте их на молитве тако: спаси
всех, Господи,
за кого некому помолиться, спаси и
тех, кто не хочет тебе молиться.
Но Алеше уже и нечего было сообщать братии, ибо
все уже
всё знали: Ракитин, послав
за ним монаха, поручил
тому, кроме
того, «почтительнейше донести и его высокопреподобию отцу Паисию, что имеет до него он, Ракитин, некое дело, но такой важности, что и минуты не смеет отложить для сообщения ему,
за дерзость же свою земно просит простить его».
— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его и без
того, как таракана, придавлю. Ничего не говори ему, а
то еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня
все время прятал,
за него идет али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
— Лупи его, сажай в него, Смуров! — закричали
все. Но Смуров (левша) и без
того не заставил ждать себя и тотчас отплатил: он бросил камнем в мальчика
за канавкой, но неудачно: камень ударился в землю. Мальчик
за канавкой тотчас же пустил еще в группу камень, на этот раз прямо в Алешу, и довольно больно ударил его в плечо. У мальчишки
за канавкой
весь карман был полон заготовленными камнями. Это видно было
за тридцать шагов по отдувшимся карманам его пальтишка.
— Монах в гарнитуровых штанах! — крикнул мальчик,
все тем же злобным и вызывающим взглядом следя
за Алешей, да кстати и став в позу, рассчитывая, что Алеша непременно бросится на него теперь, но Алеша повернулся, поглядел на него и пошел прочь. Но не успел он сделать и трех шагов, как в спину его больно ударился пущенный мальчиком самый большой булыжник, который только был у него в кармане.
—
То есть не
то чтоб я таскалась
за ним, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его — о нет, я уеду в другой город, куда хотите, но я
всю жизнь,
всю жизнь мою буду следить
за ним не уставая.
— О, не
то счастливо, что я вас покидаю, уж разумеется нет, — как бы поправилась она вдруг с милою светскою улыбкой, — такой друг, как вы, не может этого подумать; я слишком, напротив, несчастна, что вас лишусь (она вдруг стремительно бросилась к Ивану Федоровичу и, схватив его
за обе руки, с горячим чувством пожала их); но вот что счастливо, это
то, что вы сами, лично, в состоянии будете передать теперь в Москве, тетушке и Агаше,
все мое положение,
весь теперешний ужас мой, в полной откровенности с Агашей и щадя милую тетушку, так, как сами сумеете это сделать.
Милый Алексей Федорович, вы ведь не знали этого: знайте же, что мы
все,
все — я, обе ее тетки — ну
все, даже Lise, вот уже целый месяц как мы только
того и желаем и молим, чтоб она разошлась с вашим любимцем Дмитрием Федоровичем, который ее знать не хочет и нисколько не любит, и вышла бы
за Ивана Федоровича, образованного и превосходного молодого человека, который ее любит больше
всего на свете.
Обыкновенный мальчик, слабый сын, —
тот бы смирился, отца своего застыдился, а этот один против
всех восстал
за отца.
И чуть только излил душу, вот вдруг ему и стыдно стало
за то, что он так
всю душу мне показал.
— Ах, Боже мой, какая тут низость? Если б обыкновенный светский разговор какой-нибудь и я бы подслушивала,
то это низость, а тут родная дочь заперлась с молодым человеком… Слушайте, Алеша, знайте, я
за вами тоже буду подсматривать, только что мы обвенчаемся, и знайте еще, что я
все письма ваши буду распечатывать и
всё читать… Это уж вы будьте предуведомлены…
— Слишком понимаю, Иван: нутром и чревом хочется любить — прекрасно ты это сказал, и рад я ужасно
за то, что тебе так жить хочется, — воскликнул Алеша. — Я думаю, что
все должны прежде
всего на свете жизнь полюбить.
Между
тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в
том, чтобы
вся вселенная или, еще обширнее —
все бытие было создано лишь по эвклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Эвклиду, ни
за что не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности.
Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами
за что, обратили
все тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на
всю ночь в отхожее место, и
за то, что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься), —
за это обмазывали ей
все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла!
Тут дело в
том только, что старику надо высказаться, что наконец
за все девяносто лет он высказывается и говорит вслух
то, о чем
все девяносто лет молчал.
И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — ты взял
все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял
все, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же:
тот, который пришел отдать
за них жизнь свою!
— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй, день и другой продолжается-с. Раз со мной продолжалось это дня три, упал я с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет опять; и я
все три дня не мог в разум войти.
За Герценштубе,
за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так
тот льду к темени прикладывал да еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
— Что
за ахинея! И
все это как нарочно так сразу и сойдется: и у тебя падучая, и
те оба без памяти! — прокричал Иван Федорович, — да ты сам уж не хочешь ли так подвести, чтобы сошлось? — вырвалось у него вдруг, и он грозно нахмурил брови.
Так вот теперь это взямши, рассудите сами, Иван Федорович, что тогда ни Дмитрию Федоровичу, ни даже вам-с с братцем вашим Алексеем Федоровичем уж ничего-то ровно после смерти родителя не останется, ни рубля-с, потому что Аграфена Александровна для
того и выйдут
за них, чтобы
все на себя отписать и какие ни на есть капиталы на себя перевести-с.
Затем Федор Павлович уже
весь день претерпевал лишь несчастие
за несчастием: обед сготовила Марфа Игнатьевна, и суп сравнительно с приготовлением Смердякова вышел «словно помои», а курица оказалась до
того пересушенною, что и прожевать ее не было никакой возможности.
«А о
том, продолжает, что всякий человек
за всех и
за вся виноват, помимо своих грехов, о
том вы совершенно правильно рассудили, и удивительно, как вы вдруг в такой полноте могли сию мысль обнять.
В обществе
за благотворительную деятельность стали его уважать, хотя и боялись
все строгого и мрачного характера его, но чем более стали уважать его,
тем становилось ему невыносимее.
И не
то чтоб я боялся, что ты донесешь (не было и мысли о сем), но думаю: «Как я стану глядеть на него, если не донесу на себя?» И хотя бы ты был
за тридевять земель, но жив,
все равно, невыносима эта мысль, что ты жив и
все знаешь, и меня судишь.
Если б я убил тебя,
то все равно бы погиб
за это убийство, хотя бы и не объявил о прежнем преступлении.
Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь себя
за все и
за всех ответчиком искренно,
то тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть
за всех и
за вся виноват.
Если не отойдет с целованием твоим бесчувственный и смеясь над тобою же,
то не соблазняйся и сим: значит, срок его еще не пришел, но придет в свое время; а не придет,
все равно: не он, так другой
за него познает, и пострадает, и осудит, и обвинит себя сам, и правда будет восполнена.
Ракитина же считала она
за самого благочестивого и верующего молодого человека — до
того он умел со
всеми обойтись и каждому представиться сообразно с желанием
того, если только усматривал в сем малейшую для себя выгоду.
Кроме сего древле почившего старца, жива была таковая же память и о преставившемся сравнительно уже недавно великом отце иеросхимонахе, старце Варсонофии —
том самом, от которого отец Зосима и принял старчество и которого, при жизни его,
все приходившие в монастырь богомольцы считали прямо
за юродивого.
— Вправду долг. Ведь я, Алеша, ему
за тебя шампанского сверх
всего обещала, коль тебя приведет. Катай шампанского, и я стану пить! Феня, Феня, неси нам шампанского,
ту бутылку, которую Митя оставил, беги скорее. Я хоть и скупая, а бутылку подам, не тебе, Ракитка, ты гриб, а он князь! И хоть не
тем душа моя теперь полна, а так и быть, выпью и я с вами, дебоширить хочется!