Неточные совпадения
Кроме
того, она чувствовала, что если здесь, в своем доме, она едва успевала ухаживать
за своими пятью детьми,
то им будет еще хуже там, куда она поедет со
всеми ими.
— Уж прикажите
за братом послать, — сказала она, —
всё он изготовит обед; а
то, по вчерашнему, до шести часов дети не евши.
— И я уверен в себе, когда вы опираетесь на меня, — сказал он, но тотчас же испугался
того, что̀ сказал, и покраснел. И действительно, как только он произнес эти слова, вдруг, как солнце зашло
за тучи, лицо ее утратило
всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.
Вронский на балах явно ухаживал
за Кити, танцовал с нею и ездил в дом, стало быть, нельзя было сомневаться в серьезности его намерений. Но, несмотря на
то, мать
всю эту зиму находилась в страшном беспокойстве и волнении.
Теперь она верно знала, что он затем и приехал раньше, чтобы застать ее одну и сделать предложение. И тут только в первый раз
всё дело представилось ей совсем с другой, новой стороны. Тут только она поняла, что вопрос касается не ее одной, — с кем она будет счастлива и кого она любит, — но что сию минуту она должна оскорбить человека, которого она любит. И оскорбить жестоко…
За что?
За то, что он, милый, любит ее, влюблен в нее. Но, делать нечего, так нужно, так должно.
Она была права, потому что, действительно, Левин терпеть ее не мог и презирал
за то, чем она гордилась и что ставила себе в достоинство, —
за ее нервность,
за ее утонченное презрение и равнодушие ко
всему грубому и житейскому.
Кити встала
за столиком и, проходя мимо, встретилась глазами с Левиным. Ей
всею душой было жалко его,
тем более, что она жалела его в несчастии, которого сама была причиною. «Если можно меня простить,
то простите, — сказал ее взгляд, — я так счастлива».
— Успокой руки, Гриша, — сказала она и опять взялась
за свое одеяло, давнишнюю работу, зa которую она всегда бралась в тяжелые минуты, и теперь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли. Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до
того, приедет или не приедет его сестра, она
всё приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.
И с
тем неуменьем, с
тою нескладностью разговора, которые так знал Константин, он, опять оглядывая
всех, стал рассказывать брату историю Крицкого: как его выгнали из университета зa
то, что он завел общество вспоможения бедным студентам и воскресные школы, и как потом он поступил в народную школу учителем, и как его оттуда также выгнали, и как потом судили
за что-то.
Ласка
всё подсовывала голову под его руку. Он погладил ее, и она тут же у ног его свернулась кольцом, положив голову на высунувшуюся заднюю лапу. И в знак
того, что теперь
всё хорошо и благополучно, она слегка раскрыла рот, почмокала губами и, лучше уложив около старых зуб липкие губы, затихла в блаженном спокойствии. Левин внимательно следил
за этим последним ее движением.
Читала ли она, как героиня романа ухаживала
за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о
том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о
том, как леди Мери ехала верхом
за стаей и дразнила невестку и удивляла
всех своею смелостью, ей хотелось это делать самой.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и… я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну,
за то что она всегда и обо
всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо
всем болит сердце. Теперь она, кроме
всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
И доктор пред княгиней, как пред исключительно умною женщиной, научно определил положение княжны и заключил наставлением о
том, как пить
те воды, которые были не нужны. На вопрос, ехать ли
за границу, доктор углубился в размышления, как бы разрешая трудный вопрос. Решение наконец было изложено: ехать и не верить шарлатанам, а во
всем обращаться к нему.
Первое время Анна искренно верила, что она недовольна им
за то, что он позволяет себе преследовать ее; но скоро по возвращении своем из Москвы, приехав на вечер, где она думала встретить его, a его не было, она по овладевшей ею грусти ясно поняла, что она обманывала себя, что это преследование не только не неприятно ей, но что оно составляет
весь интерес ее жизни.
— Вот-вот именно, — поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. — Но дело в
том, что Анну я вам не отдам. Она такая славная, милая. Что же ей делать, если
все влюблены в нее и как тени ходят
за ней?
Еще в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая
всё погибшим, когда получил единицу
за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после
того, как испортил порученное мне дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня.
То же будет и с этим горем. Пройдет время, и я буду к этому равнодушен».
— Но не будем говорить. Извини меня, пожалуйста, если я был груб с тобой, — сказал Левин. Теперь, высказав
всё, он опять стал
тем, каким был поутру. — Ты не сердишься на меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, — сказал он и улыбаясь взял его
за руку.
Вронский любил его и зa его необычайную физическую силу, которую он большею частью выказывал
тем, что мог пить как бочка, не спать и быть
всё таким же, и
за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твердо, что считался первым игроком в Английском Клубе.
Вронский взял письмо и записку брата. Это было
то самое, что он ожидал, — письмо от матери с упреками
за то, что он не приезжал, и записка от брата, в которой говорилось, что нужно переговорить. Вронский знал, что это
всё о
том же. «Что им
за делo!» подумал Вронский и, смяв письма, сунул их между пуговиц сюртука, чтобы внимательно прочесть дорогой. В сенях избы ему встретились два офицера: один их, а другой другого полка.
Он живо вспомнил
все те часто повторявшиеся случаи необходимости лжи и обмана, которые были так противны его натуре; вспомнил особенно живо не paз замеченное в ней чувство стыда
за эту необходимость обмана и лжи.
Когда она думала о сыне и его будущих отношениях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно
за то, что она сделала, что она не рассуждала, а, как женщина, старалась только успокоить себя лживыми рассуждениями и словами, с
тем чтобы
всё оставалось по старому и чтобы можно было забыть про страшный вопрос, что будет с сыном.
— Я
то же самое сейчас думал, — сказал он, — как из-за меня ты могла пожертвовать
всем? Я не могу простить себе
то, что ты несчастлива.
Русская девушка ухаживала
за мадам Шталь и, кроме
того, как замечала Кити, сходилась со
всеми тяжело-больными, которых было много на водах, и самым натуральным образом ухаживала зa ними.
Кити держала ее
за руку и с страстным любопытством и мольбой спрашивала ее взглядом: «Что же, что же это самое важное, что дает такое спокойствие? Вы знаете, скажите мне!» Но Варенька не понимала даже
того, о чем спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только о
том, что ей нынче нужно еще зайти к М-me Berthe и поспеть домой к чаю maman, к 12 часам. Она вошла в комнаты, собрала ноты и, простившись со
всеми, собралась уходить.
— Я и сам не знаю хорошенько. Знаю только, что она
за всё благодарит Бога, зa всякое несчастие, и
за то, что у ней умер муж, благодарит Бога. Ну, и выходит смешно, потому что они дурно жили.
— Да что же интересного?
Все они довольны, как медные гроши;
всех победили. Ну, а мне-то чем же довольным быть? Я никого не победил, а только сапоги снимай сам, да еще
за дверь их сам выставляй. Утром вставай, сейчас же одевайся, иди в салон чай скверный пить.
То ли дело дома! Проснешься не торопясь, посердишься на что-нибудь, поворчишь, опомнишься хорошенько,
всё обдумаешь, не торопишься.
— По делом
за то, что
всё это было притворство, потому что это
всё выдуманное, а не от сердца. Какое мне дело было до чужого человека? И вот вышло, что я причиной ссоры и что я делала
то, чего меня никто не просил. Оттого что
всё притворство! притворство! притворство!…
— Самолюбия, — сказал Левин, задетый
за живое словами брата, — я не понимаю. Когда бы в университете мне сказали, что другие понимают интегральное вычисление, а я не понимаю, тут самолюбие. Но тут надо быть убежденным прежде, что нужно иметь известные способности для этих дел и, главное, в
том, что
все эти дела важны очень.
На втором приеме было
то же. Тит шел мах
за махом, не останавливаясь и не уставая. Левин шел
за ним, стараясь не отставать, и ему становилось
всё труднее и труднее: наступала минута, когда, он чувствовал, у него не остается более сил, но в это самое время Тит останавливался и точил.
Чем долее Левин косил,
тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала
за собой
всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты.
После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить — Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый мужик, пошел передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, и
все стали выравниваться
за ним, ходя под гору по лощине и на гору под самую опушку леса. Солнце зашло
за лес. Роса уже пала, и косцы только на горке были на солнце, а в низу, по которому поднимался пар, и на
той стороне шли в свежей, росистой тени. Работа кипела.
— Знаете, что я делал предложение и что мне отказано, — проговорил Левин, и
вся та нежность, которую минуту
тому назад он чувствовал к Кити, заменилась в душе его чувством злобы
за оскорбление.
Некоторые из
тех самых мужиков, которые больше
всех с ним спорили
за сено,
те, которых он обидел, или
те, которые хотели обмануть его, эти самые мужики весело кланялись ему и, очевидно, не имели и не могли иметь к нему никакого зла или никакого не только раскаяния, но и воспоминания о
том, что они хотели обмануть его.
Во
всех этих случаях муж уступал или продавал неверную жену, и
та самая сторона, которая
за вину не имела права на вступление в брак, вступала в вымышленные, мнимо узаконенные отношения с новым супругом.
— Нет, — сморщившись от досады
за то, что его подозревают в такой глупости, сказал Серпуховской. — Tout ça est une blague. [
Всё это глупости.] Это всегда было и будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия власти людей независимых, как ты и я.
Он полагал, что жизнь человеческая возможна только
за границей, куда он и уезжал жить при первой возможности, а вместе с
тем вел в России очень сложное и усовершенствованное хозяйство и с чрезвычайным интересом следил
за всем и знал
всё, что делалось в России.
Уже раз взявшись
за это дело, он добросовестно перечитывал
всё, что относилось к его предмету, и намеревался осенью ехать зa границу, чтоб изучить еще это дело на месте, с
тем чтобы с ним уже не случалось более по этому вопросу
того, что так часто случалось с ним по различным вопросам. Только начнет он, бывало, понимать мысль собеседника и излагать свою, как вдруг ему говорят: «А Кауфман, а Джонс, а Дюбуа, а Мичели? Вы не читали их. Прочтите; они разработали этот вопрос».
Для
того же, чтобы теоретически разъяснить
всё дело и окончить сочинение, которое, сообразно мечтаниям Левина, должно было не только произвести переворот в политической экономии, но совершенно уничтожить эту науку и положить начало новой науке — об отношениях народа к земле, нужно было только съездить
за границу и изучить на месте
всё, что там было сделано в этом направлении и найти убедительные доказательства, что
всё то, что там сделано, — не
то, что нужно.
Переделав однако
все дела, мокрый от ручьев, которые по кожану заливались ему
то за шею,
то за голенища, но в самом бодром и возбужденном состоянии духа, Левин возвратился к вечеру домой.
После наряда,
то есть распоряжений по работам завтрашнего дня, и приема
всех мужиков, имевших до него дела, Левин пошел в кабинет и сел
за работу. Ласка легла под стол; Агафья Михайловна с чулком уселась на своем месте.
Упоминание Агафьи Михайловны о
том самом, о чем он только что думал, огорчило и оскорбило его. Левин нахмурился и, не отвечая ей, сел опять
за свою работу, повторив себе
всё то, что он думал о значении этой работы. Изредка только он прислушивался в тишине к звуку спиц Агафьи Михайловны и, вспоминая
то, о чем он не хотел вспоминать, опять морщился.
— Ах, она гадкая женщина! Кучу неприятностей мне сделала. — Но он не рассказал, какие были эти неприятности. Он не мог сказать, что он прогнал Марью Николаевну
за то, что чай был слаб, главное же,
за то, что она ухаживала
за ним, как
за больным. ― Потом вообще теперь я хочу совсем переменить жизнь. Я, разумеется, как и
все, делал глупости, но состояние ― последнее дело, я его не жалею. Было бы здоровье, а здоровье, слава Богу, поправилось.
Левин говорил
то, что он истинно думал в это последнее время. Он во
всем видел только смерть или приближение к ней. Но затеянное им дело
тем более занимало его. Надо же было как-нибудь доживать жизнь, пока не пришла смерть. Темнота покрывала для него
всё; но именно вследствие этой темноты он чувствовал, что единственною руководительною нитью в этой темноте было его дело, и он из последних сил ухватился и держался
за него.
— Да, да! — говорил он. Очень может быть, что ты прав, — сказал он. — Но я рад, что ты в бодром духе: и
за медведями ездишь, и работаешь, и увлекаешься. А
то мне Щербацкий говорил — он тебя встретил, — что ты в каком-то унынии,
всё о смерти говоришь…
Войдя в гостиную, Степан Аркадьич извинился, объяснил, что был задержан
тем князем, который был всегдашним козлом-искупителем
всех его опаздываний и отлучек, и в одну минуту
всех перезнакомили, сведя Алексея Александровича с Сергеем Кознышевым, подпустил им
тему об обрусении Польши,
за которую они тотчас уцепились вместе с Песцовым.
— Мы с ним большие друзья. Я очень хорошо знаю его. Прошлую зиму, вскоре после
того… как вы у нас были, — сказала она с виноватою и вместе доверчивою улыбкой, у Долли дети
все были в скарлатине, и он зашел к ней как-то. И можете себе представить, — говорила она шопотом. — ему так жалко стало ее, что он остался и стал помогать ей ходить
за детьми. Да; и три недели прожил у них в доме и как нянька ходил
за детьми.
Он часто испытывал, что иногда во время спора поймешь
то, что любит противник, и вдруг сам полюбишь это самое и тотчас согласишься, и тогда
все доводы отпадают, как ненужные; а иногда испытывал наоборот: выскажешь наконец
то, что любишь сам и из-за чего придумываешь доводы, и если случится, что выскажешь это хорошо и искренно,
то вдруг противник соглашается и перестает спорить.
И он понял
всё, что
за обедом доказывал Песцов о свободе женщин, только,
тем, что видел в сердце Кити страх девства униженья, и, любя ее, он почувствовал этот страх и униженье и сразу отрекся от своих доводов.
Он долго не мог понять
того, что она написала, и часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить
те слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастием глазах ее он понял
всё, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а она уже читала
за его рукой и сама докончила и написала ответ: Да.
Она тоже не спала
всю ночь и
всё утро ждала его. Мать и отец были бесспорно согласны и счастливы ее счастьем. Она ждала его. Она первая хотела объявить ему свое и его счастье. Она готовилась одна встретить его, и радовалась этой мысли, и робела и стыдилась, и сама не знала, что она сделает. Она слышала его шаги и голос и ждала
за дверью, пока уйдет mademoiselle Linon. Mademoiselle Linon ушла. Она, не думая, не спрашивая себя, как и что, подошла к нему и сделала
то, что она сделала.