Неточные совпадения
Когда Абреева с сыном своим вошла в церковь, то между молящимися увидала там Захаревского
и жену его Маремьяну Архиповну.
Здесь молодой человек (может быть, в первый раз) принес некоторую жертву человеческой природе: он начал страшно, мучительно ревновать
жену к наезжавшему иногда к ним исправнику
и выражал это тем, что бил ее не на живот, а на смерть.
—
И трудно, ваше высокопревосходительство, другим такие иметь: надобно тоже, чтобы посуда была чистая, корова чистоплотно выдоена, — начала было она; но Ардальон Васильевич сурово взглянул на
жену. Она поняла его
и сейчас же замолчала: по своему необразованию
и стремительному характеру, Маремьяна Архиповна нередко таким образом провиралась.
— Какова бестия, — а? Какова каналья? — обратился он прямо к
жене. — Обещала, что напишет
и к графу,
и к принцу самому, а дала две цидулишки к какому-то учителю
и какому-то еще секретаришке!
Вихров, везя сына в гимназию, решился сначала заехать в усадьбу Новоселки к Есперу Иванычу Имплеву, старому холостяку
и двоюродному брату покойной
жены его.
Жена у него была женщина уже не первой молодости, но еще прелестнейшая собой, умная, добрая, великодушная,
и исполненная какой-то особенной женской прелести; по рождению своему, княгиня принадлежала к самому высшему обществу,
и Еспер Иваныч, говоря полковнику об истинном аристократизме, именно ее
и имел в виду.
Работа Плавина между тем подвигалась быстро; внимание
и удовольствие смотрящих на него лиц увеличивалось. Вдруг на улице раздался крик. Все бросились к окну
и увидели, что на крыльце флигеля, с удивленным лицом, стояла
жена Симонова, а посреди двора Ванька что-то такое кричал
и барахтался с будочником. Несмотря на двойные рамы, можно было расслышать их крики.
Жена Симонова сидела
и сшивала холст для переднего занавеса.
Повесили наконец
и передний занавес. Симонов принялся его опускать
и поднимать особенно приделанными бечевками на блоках. Павел (когда занавес поднимался) входил
и выходил со сцены в нарисованные им двери, отворял
и затворял им же нарисованные окна. Зрителей
и на это зрелище набралось довольно:
жена Симонова, Ванька, двое каких-то уличных мальчишек; все они ахали
и дивились.
Для казацких штанов был куплен красный коленкор, из которого
жена Симонова накроила
и нашила широчайшие шальвары.
Нарядить его положили в самый лучший сарафан
жены Симонова, сделать ему две косы из льну
и увить их лентами.
С ним также пришла
и жена его, —
и уж не в сарафане, а в новом холстинковом капоте, в шелковом платочке, повязанном маленькою головкою, —
и выглядывала еще очень недурною из себя.
Другие действующие лица тоже не замедлили явиться, за исключением Разумова, за которым Плавин принужден был наконец послать Ивана на извозчике,
и тогда только этот юный кривляка явился; но
и тут шел как-то нехотя, переваливаясь,
и увидя в коридоре
жену Симонова, вдруг стал с нею так нецеремонно шутить, что та сказала ему довольно сурово: «Пойдите, барин, от меня, что вы!»
Шишмарев
и семиклассник последовали за Николаем Силычем. Что касается до Гаврила Насосыча, то
жена его, давно уже севшая в сани, несколько раз присылала за ним,
и его едва-едва успели оторвать от любимой им водки.
Сочинение это произвело, как
и надо ожидать, страшное действие… Инспектор-учитель показал его директору; тот —
жене;
жена велела выгнать Павла из гимназии. Директор, очень добрый в сущности человек, поручил это исполнить зятю. Тот, собрав совет учителей
и бледный, с дрожащими руками, прочел ареопагу [Ареопаг — высший уголовный суд в древних Афинах, в котором заседали высшие сановники.] злокачественное сочинение; учителя, которые были помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча себе под нос...
Ванька в последнее время тоже завел сердечную привязанность к особе кухарки, на которой обещался даже жениться, беспрестанно бегал к ней,
и жена Симонова (женщины всегда бывают очень сострадательны к подобным слабостям!) с величайшей готовностью исполняла его должность.
Жена богатого
и старинного подрядчика-обручника, постоянно проживавшего в Москве, она, чтобы ей самой было от господ хорошо
и чтобы не требовали ее ни на какую барскую работу, давным-давно убедила мужа платить почти тройной оброк; советовала ему то поправить иконостас в храме божием, то сделать серебряные главы на церковь, чтобы таким образом, как
жене украшателя храма божия, пользоваться почетом в приходе.
Пришедший врач объявил, что у Павла нервная горячка,
и Симонов сам принялся ставить больному горчичники, обтирать его уксусом с вином, беспрестанно бранил помогавшую ему при этом
жену свою, называя ее бабой-ротозейкой
и дурой необразованной.
Становая своею полною фигурой напомнила ему г-жу Захаревскую, а солидными манерами —
жену Крестовникова. Когда вышли из церкви, то господин в синем сюртуке подал ей манто
и сам уселся на маленькую лошаденку, так что ноги его почти доставали до земли. На этой лошаденке он отворил для господ ворота. Становая, звеня колокольцами, понеслась марш-марш вперед. Павел поехал рядом с господином в синем сюртуке.
— Я как-то тут читала, — начала она своим тихим
и скромным голосом, — одну старинную историю Кавказа
и там прочла, что
жена какого-то грузинского царя, непокорная нам…
— Ну-с, так до свиданья! — сказал полковник
и нежно поцеловал у
жены руку. — До скорого свиданья! — прибавил он Павлу
и, очень дружески пожав ему руку, вышел тою же осторожною походкой.
Вся эта несколько нежная сцена между мужем
и женою показалась Павлу противною.
— Описывается, как Парис, молодой троянский царевич, похитил у спартанского царя Менелая
жену Елену. Греческие цари рассердились
и отправились осаждать Трою,
и вот десятый год этой осады
и описан в «Илиаде».
— Сейчас приезжал ко мне Борис Николаевич Фатеев
и известил меня, что
жена его снова бежала от него
и ныне пребывает в Москве, у тебя в доме, находясь с тобой в близком сожительстве.
— Вот на что я могу согласиться, — начал он, — я буду брать у тебя деньги под расписку, что тотчас же после смерти отца отпущу тебя
и жену на волю.
Я знала, что я лучше, красивее всех его возлюбленных, —
и что же, за что это предпочтение; наконец, если хочет этого, то оставь уж меня совершенно, но он напротив, так что я не вытерпела наконец
и сказала ему раз навсегда, что я буду
женой его только по одному виду
и для света, а он на это только смеялся,
и действительно, как видно, смотрел на эти слова мои как на шутку; сколько в это время я перенесла унижения
и страданий —
и сказать не могу,
и около же этого времени я в первый раз увидала Постена.
Чтение продолжалось. Внимание слушателей росло с каждой главой,
и, наконец, когда звероподобный муж, узнав об измене маленькой, худенькой, воздушной
жены своей, призывает ее к себе, бьет ее по щеке,
и когда она упала, наконец, в обморок, велит ее вытащить совсем из дому, вон… — Марьеновский даже привстал.
Дело, впрочем, не совсем было так, как рассказывала Клеопатра Петровна: Фатеев никогда ничего не говорил Прыхиной
и не просил ее, чтобы
жена к нему приехала, — это Прыхина все выдумала, чтобы спасти состояние для своей подруги,
и поставила ту в такое положение, что, будь на месте Клеопатры Петровны другая женщина, она, может быть,
и не вывернулась бы из него.
— Я к нему тогда вошла, — начала m-lle Прыхина, очень довольная, кажется, возможностью рассказать о своих деяниях, —
и прямо ему говорю: «Петр Ермолаевич, что, вы вашу
жену намерены оставить без куска хлеба, за что, почему, как?» — просто к горлу к нему приступила. Ну, ему, как видно, знаете, все уже в жизни надоело. «Эх, говорит, давайте перо, я вам подпишу!». Батюшка-священник уже заранее написал завещание; принесли ему, он
и подмахнул все состояние Клеопаше.
— На ваше откровенное предложение, — заговорил он слегка дрожащим голосом, — постараюсь ответить тоже совершенно откровенно: я ни на ком
и никогда не женюсь; причина этому та: хоть вы
и не даете никакого значения моим литературным занятиям, но все-таки они составляют единственную мою мечту
и цель жизни, а при такого рода занятиях надо быть на все готовым: ездить в разные местности, жить в разнообразных обществах, уехать, может быть, за границу, эмигрировать, быть, наконец, сослану в Сибирь, а по всем этим местам возиться с
женой не совсем удобно.
— Жизнь вольного казака, значит, желаете иметь, — произнес Захаревский; а сам с собой думал: «Ну, это значит шалопайничать будешь!» Вихров последними ответами очень упал в глазах его: главное, он возмутил его своим намерением не служить: Ардальон Васильевич службу считал для каждого дворянина такою же необходимостью, как
и воздух. «Впрочем, — успокоил он себя мысленно, — если
жену будет любить, так та
и служить заставит!»
В коридоре он, впрочем, встретился с генералом, шедшим к
жене,
и еще раз пошутил ему...
Я тебя, по старой нашей дружбе, хочу предостеречь в этом случае: особа эта очень милая
и прелестная женщина, когда держишься несколько вдали от нее, но вряд ли она будет такая, когда сделается чьей бы то ни было
женою; у ней, как у Януса [Янус — римское божество дверей, от латинского слова janua — дверь.
Дом блестящего полковника Абреева находился на Литейной; он взял его за
женой, урожденной княжной Тумалахановой. Дом прежде имел какое то старинное
и азиатское убранство; полковник все это выкинул
и убрал дом по-европейски.
Жена у него, говорят, была недальняя, но красавица. Эту прекрасную партию отыскала для сына еще Александра Григорьевна
и вскоре затем умерла. Абреев за
женой, говорят, получил миллион состояния.
В столовой Вихров увидел с черными глазами
и с роскошными волосами
жену Абреева. Он довольно небрежно рекомендовал ей Вихрова.
Мари поняла наконец, что слишком далеко зашла, отняла руку, утерла слезы,
и старалась принять более спокойный вид,
и взяла только с Вихрова слово, чтоб он обедал у них
и провел с нею весь день. Павел согласился. Когда самому Эйсмонду за обедом сказали, какой проступок учинил Вихров
и какое ему последовало за это наказание, он пожал плечами, сделал двусмысленную мину
и только, кажется, из боязни
жены не заметил, что так
и следовало.
Все это было принесено. Следователи сели. Ввели двух баб: одна оказалась
жена хозяина, старуха, — зачем ее держали
и захватили — неизвестно!
В которых шла за гробам мужа,
Как бедная вдова в слезах, —
И вот она
жена другого;
Зверь без разума, без чувств
Грустил бы долее...
«До сведения моего дошло, что в деревне Вытегре крестьянин Парфен Ермолаев убил
жену,
и преступление это местною полициею совершенно закрыто, а потому предписываю вашему высокоблагородию немедленно отправиться в деревню Вытегру
и произвести строжайшее о том исследование. Дело сие передано уже на рассмотрение уездного суда».
— До начальника губернии, — начал он каким-то размышляющим
и несколько лукавым тоном, — дело это, надо полагать, дошло таким манером: семинарист к нам из самых этих мест, где убийство это произошло, определился в суд; вот он приходит к нам
и рассказывает: «Я, говорит, гулял у себя в селе, в поле… ну, знаете, как обыкновенно молодые семинаристы гуляют…
и подошел, говорит, я к пастуху попросить огня в трубку, а в это время к тому подходит другой пастух — из деревни уж Вытегры; сельский-то пастух
и спрашивает: «Что ты, говорит, сегодня больно поздно вышел со стадом?» — «Да нельзя, говорит, было: у нас сегодня ночью у хозяина сын
жену убил».
Он рассказывает это, а я самое дело-то читаю… складно да ладно там написано: что была
жена у Парфена Ермолаева, что жили они согласно
и умерла она по воле божьей.
— А если я знаю, что ты знаешь —
и знаю даже, что ты говорил, как хозяин твой убил
жену свою, — сказал Вихров.
— Мы точно что, судырь, — продолжал тот же мужик, покраснев немного, — баяли так, что мы не знаем. Господин, теперича, исправник
и становой спрашивают: «Не видали ли вы, чтобы Парфенка этот бил
жену?» — «Мы, говорим, не видывали; где же нам видеть-то? Дело это семейное, разве кто станет
жену бить на улице? Дома на это есть место: дома бьют!»
— Они все ведь, — продолжал священник, — коли тесть
и теща небогаты, к которым можно им в гости ездить
и праздновать, так не очень жен-то уважают,
и поколачивают.
— Да-с. Все смеялась она: «
Жена у тебя дура, да ты ее очень любишь!» Мне это
и обидно было, а кто ее знает, другое дело: может, она
и отворотного какого дала мне. Так пришло, что женщины видеть почесть не мог: что ни сделает она, все мне было не по нраву!
—
И что же, работница тебе прямо говорила, чтобы ты убил
жену?
— Самый он-с, — отвечал откровенно
и даже как бы с некоторым удовольствием малый. — Меня, ваше благородие, при том деле почесть что
и не спрашивали: «Чем, говорит,
жена твоя умерла? Ударом?» — «Ударом», — говорю; так
и порешили дело!
— У него
жена, — этакая толстая
и бойкая? — спросил Вихров.
—
И у него на все это
и удостоверения есть от полиции, — пояснил опять за
жену сам Пиколов.