Неточные совпадения
Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме Француженкою-гувернанткой,
и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме.
На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычайный час, то есть в 8 часов утра, проснулся не в спальне
жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку
и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван
и открыл глаза.
И, заметив полосу света, пробившуюся с боку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дивана, отыскал ими шитые
женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли
и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел халат.
И тут он вспомнил вдруг, как
и почему он спит не в спальне
жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.
«Ах, ах, ах! Аа!…» замычал он, вспоминая всё, что было.
И его воображению представились опять все подробности ссоры с
женою, вся безвыходность его положения
и мучительнее всего собственная вина его.
Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый
и довольный, с огромною грушей для
жены в руке, не нашел
жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее
и в кабинете
и наконец увидал ее в спальне с несчастною, открывшею всё, запиской в руке.
И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучало Степана Аркадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти слова
жены.
Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцати-четырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в
жену, мать пяти живых
и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его.
Но он чувствовал всю тяжесть своего положения
и жалел
жену, детей
и себя.
Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса, но смутно ему представлялось, что
жена давно догадывается, что он не верен ей,
и смотрит на это сквозь пальцы.
— Славу Богу, — сказал Матвей, этим ответом показывая, что он понимает так же, как
и барин, значение этого приезда, то есть что Анна Аркадьевна, любимая сестра Степана Аркадьича, может содействовать примирению мужа с
женой.
Он прочел письма. Одно было очень неприятное — от купца, покупавшего лес в имении
жены. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до примирения с
женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его примирения с
женою.
И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого леса будет искать примирения с
женой, — эта мысль оскорбляла его.
«Однако когда-нибудь же нужно; ведь не может же это так остаться», сказал он, стараясь придать себе смелости. Он выпрямил грудь, вынул папироску, закурил, пыхнул два раза, бросил ее в перламутровую раковину-пепельницу, быстрыми шагами прошел мрачную гостиную
и отворил другую дверь в спальню
жены.
Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о
жене, мог надеяться, что всё образуется, по выражению Матвея,
и мог спокойно читать газету
и пить кофе; но когда он увидал ее измученное, страдальческое лицо, услыхал этот звук голоса, покорный судьбе
и отчаянный, ему захватило дыхание, что-то подступило к горлу,
и глаза его заблестели слезами.
— Ну, хорошо. Понято, — сказал Степан Аркадьич. — Так видишь ли: я бы позвал тебя к себе, но
жена не совсем здорова. А вот что: если ты хочешь их видеть, они, наверное, нынче в Зоологическом Саду от четырех до пяти. Кити на коньках катается. Ты поезжай туда, а я заеду,
и вместе куда-нибудь обедать.
Но, пробыв два месяца один в деревне, он убедился, что это не было одно из тех влюблений, которые он испытывал в первой молодости; что чувство это не давало ему минуты покоя; что он не мог жить, не решив вопроса: будет или не будет она его
женой;
и что его отчаяние происходило только от его воображения, что он не имеет никаких доказательств в том, что ему будет отказано.
— Я тебе говорю, чтò я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя
жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с
женою,
и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло.
И она — на твоей стороне.
— Она это говорит! — вскрикнул Левин. — Я всегда говорил, что она прелесть, твоя
жена. Ну
и довольно, довольно об этом говорить, — сказал он, вставая с места.
— Хорошо тебе так говорить; это всё равно, как этот Диккенсовский господин который перебрасывает левою рукой через правое плечо все затруднительные вопросы. Но отрицание факта — не ответ. Что ж делать, ты мне скажи, что делать?
Жена стареется, а ты полн жизни. Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты не можешь любить любовью
жену, как бы ты ни уважал ее. А тут вдруг подвернется любовь,
и ты пропал, пропал! — с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.
— Что это от вас зависит, — повторил он. — Я хотел сказать… я хотел сказать… Я за этим приехал… что… быть моею
женой! — проговорил он, не зная сам, что̀ говорил; но, почувствовав, что самое страшное сказано, остановился
и посмотрел на нее.
— Да, вот вам кажется! А как она в самом деле влюбится, а он столько же думает жениться, как я?… Ох! не смотрели бы мои глаза!.. «Ах, спиритизм, ах, Ницца, ах, на бале»… —
И князь, воображая, что он представляет
жену, приседал на каждом слове. — А вот, как сделаем несчастье Катеньки, как она в самом деле заберет в голову…
— Ах, если бы вы видели, графиня, — говорил Степан Аркадьич. —
И жена его тут… Ужасно видеть ее… Она бросилась на тело. Говорят, он один кормил огромное семейство. Вот ужас!
Однако она помнила, что Анна, золовка, была
жена одного из важнейших лиц в Петербурге
и петербургская grande dame.
— Я больше тебя знаю свет, — сказала она. — Я знаю этих людей, как Стива, как они смотрят на это. Ты говоришь, что он с ней говорил об тебе. Этого не было. Эти люди делают неверности, но свой домашний очаг
и жена — это для них святыня. Как-то у них эти женщины остаются в презрении
и не мешают семье. Они какую-то черту проводят непроходимую между семьей
и этим. Я этого не понимаю, но это так.
Облонский обедал дома; разговор был общий,
и жена говорила с ним, называя его «ты», чего прежде не было. В отношениях мужа с
женой оставалась та же отчужденность, но уже не было речи о разлуке,
и Степан Аркадьич видел возможность объяснения
и примирения.
— О чем это? — спросил Степан Аркадьич, выходя из кабинета
и обращаясь к
жене.
— Совсем нет, отчего ты так презираешь нас с Матвеем? — сказал Степан Аркадьич, улыбаясь чуть заметно
и обращаясь к
жене.
Там была до невозможного обнаженная красавица Лиди,
жена Корсунского; там была хозяйка, там сиял своею лысиной Кривин, всегда бывший там, где цвет общества; туда смотрели юноши, не смея подойти;
и там она нашла глазами Стиву
и потом увидала прелестную фигуру
и голову Анны в черном бархатном платье.
Во время кадрили ничего значительного не было сказано, шел прерывистый разговор то о Корсунских, муже
и жене, которых он очень забавно описывал, как милых сорокалетних детей, то о будущем общественном театре,
и только один раз разговор затронул ее за живое, когда он спросил о Левине, тут ли он,
и прибавил, что он очень понравился ему.
— А эта женщина, — перебил его Николай Левин, указывая на нее, — моя подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее из дома, —
и он дернулся шеей, говоря это. — Но люблю ее
и уважаю
и всех, кто меня хочет знать, — прибавил он, возвышая голос
и хмурясь, — прошу любить
и уважать ее. Она всё равно что моя
жена, всё равно. Так вот, ты знаешь, с кем имеешь дело.
И если думаешь, что ты унизишься, так вот Бог, а вот порог.
— Да расскажи мне, что делается в Покровском? Что, дом всё стоит,
и березы,
и наша классная? А Филипп садовник, неужели жив? Как я помню беседку
и диван! Да смотри же, ничего не переменяй в доме, но скорее женись
и опять заведи то же, что было. Я тогда приеду к тебе, если твоя
жена будет хорошая.
Дом был большой, старинный,
и Левин, хотя жил один, но топил
и занимал весь дом. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо
и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина. Это был мир, в котором жили
и умерли его отец
и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства
и которую он мечтал возобновить с своею
женой, с своею семьей.
Левин едва помнил свою мать. Понятие о ней было для него священным воспоминанием;
и будущая
жена его должна была быть в его воображении повторением того прелестного, святого идеала женщины, каким была для него мать.
Он слушал разговор Агафьи Михайловны о том, как Прохор Бога забыл,
и на те деньги, что ему подарил Левин, чтобы лошадь купить, пьет без просыпу
и жену избил до смерти; он слушал
и читал книгу
и вспоминал весь ход своих мыслей, возбужденных чтением.
— А! Мы знакомы, кажется, — равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. — Туда ехала с матерью, а назад с сыном, — сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. — Вы, верно, из отпуска? — сказал он
и, не дожидаясь ответа, обратился к
жене своим шуточным тоном: — что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?
Обращением этим к
жене он давал чувствовать Вронскому, что желает остаться один
и, повернувшись к нему, коснулся шляпы; но Вронский обратился к Анне Аркадьевне...
— Очень рад, — сказал он холодно, — по понедельникам мы принимаем. — Затем, отпустив совсем Вронского, он сказал
жене: —
и как хорошо, что у меня именно было полчаса времени, чтобы встретить тебя
и что я мог показать тебе свою нежность, — продолжал он тем же шуточным тоном.
После графини Лидии Ивановны приехала приятельница,
жена директора,
и рассказала все городские новости. В три часа
и она уехала, обещаясь приехать к обеду. Алексей Александрович был в министерстве. Оставшись одна, Анна дообеденное время употребила на то, чтобы присутствовать при обеде сына (он обедал отдельно)
и чтобы привести в порядок свои вещи, прочесть
и ответить на записки
и письма, которые у нее скопились на столе.
Он вошел в залу, раскланялся со всеми
и поспешно сел, улыбаясь
жене.
За обедом он поговорил с
женой о московских делах, с насмешливою улыбкой спрашивал о Степане Аркадьиче; но разговор шел преимущественно общий, о петербургских служебных
и общественных делах.
После обеда он провел полчаса с гостями
и, опять с улыбкой пожав руку
жене, вышел
и уехал в совет.
Один низший сорт: пошлые, глупые
и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною
женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным, воздержным
и твердым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги, —
и разные тому подобные глупости.
Старый князь после отъезда доктора тоже вышел из своего кабинета
и, подставив свою щеку Долли
и поговорив с ней, обратился к
жене...
— Вот как! — проговорил князь. — Так
и мне собираться? Слушаю-с, — обратился он к
жене садясь. — А ты вот что, Катя, — прибавил он к меньшой дочери, — ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись
и скажи себе: да ведь я совсем здорова
и весела,
и пойдем с папа опять рано утром по морозцу гулять. А?
Связь ее с этим кругом держалась чрез княгиню Бетси Тверскую,
жену ее двоюродного брата, у которой было сто двадцать тысяч дохода
и которая с самого появления Анны в свет особенно полюбила ее, ухаживала зa ней
и втягивала в свой круг, смеясь над кругом графини Лидии Ивановны.
— Это надо рассказать вам. Я был занят,
и чем? Даю вам это из ста, из тысячи… не угадаете. Я мирил мужа с оскорбителем его
жены. Да, право!
— Звонят. Выходит девушка, они дают письмо
и уверяют девушку, что оба так влюблены, что сейчас умрут тут у двери. Девушка в недоумении ведет переговоры. Вдруг является господин с бакенбардами колбасиками, красный, как рак, объявляет, что в доме никого не живет, кроме его
жены,
и выгоняет обоих.
Титулярный советник опять смягчается: «Я согласен, граф,
и я готов простить, но понимаете, что моя
жена, моя
жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям
и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз…» А вы понимаете, мальчишка этот тут,
и мне надо примирять их.
Молодая
жена его, как рассказывал Венден, — он был женат полгода, — была в церкви с матушкой
и, вдруг почувствовав нездоровье, происходящее от известного положения, не могла больше стоять
и поехала домой на первом попавшемся ей лихаче-извозчике.
Хозяйка села за самовар
и сняла перчатки. Передвигая стулья с помощью незаметных лакеев, общество разместилось, разделившись на две части, — у самовара с хозяйкой
и на противоположном конце гостиной — около красивой
жены посланника в черном бархате
и с черными резкими бровями. Разговор в обоих центрах, как
и всегда в первые минуты, колебался, перебиваемый встречами, приветствиями, предложением чая, как бы отыскивая, на чем остановиться.