Неточные совпадения
— Да, он здесь, то есть здесь в городе, мы вместе приехали, но он остановился в гостинице.
Я сам не
думал быть сюда
так скоро, но случайные обстоятельства выгнали нас из Москвы раньше, чем мы собирались. Ты, однако, не будешь на
меня сердиться, что
я этак сюрпризом к тебе нагрянул?
— И неужто ты
думаешь, что
я когда-нибудь прибегнул бы к
такому средству?
— Нет, а ты не шути! — настойчиво сказал Горданов и, наклонясь к уху собеседника, прошептал: —
я знаю, кто о тебе
думает, и не самовольно обещаю тебе любовь
такой женщины, пред которою у всякого зарябит в глазах. Это вот какая женщина, пред которою и сестра твоя, и твоя генеральша — померкнут как светляки при свете солнца, и которая… сумеет полюбить
так… как сорок тысяч жен любить не могут! — заключил он, быстро кинув руку Висленева.
—
Я стою за самую широкую эмансипацию женщин в отношении труда;
я даже
думаю, что со стороны мужчин будет очень благоразумно свалить всю работу женщинам, но
я, конечно, не позволю себе называть это эмансипацией и не могу согласиться, что эта штука впервые выкинута с женщинами
так называемыми новыми людьми. Привилегия эта принадлежит не им.
— Покрепись, Ларушка, покрепись, подожди! У
меня все это настраивается, и прежде бог даст хорошенько подкуемся, а тогда уж для всех и во всех отношениях пойдет не та музыка. А теперь покуда прощай, — добавил он, вставая и целуя Ларису в лоб, а сам
подумал про себя: «Тьфу, черт возьми, что это
такое выходит! Хотел у ней попросить, а вместо того ей же еще наобещал».
«Сестра не спит еще, —
подумал Висленев. — Бедняжка!.. Славная она, кажется, девушка… только никакого в ней направления нет… а вправду, черт возьми, и нужно ли женщинам направление? Правила,
я думаю, нужнее. Это
так и было: прежде ценили в женщинах хорошие правила, а нынче направление…
мне, по правде сказать, в этом случае старина гораздо больше нравится. Правила, это нечто твердое, верное, само себя берегущее и само за себя ответствуюшее, а направление… это: день мой — век мой.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне,
подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще
так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто же знает, что это мой нож?.. Да и если
я не буду спать, то
я на заре пойду и отыщу его…»
—
Я тебе откровенно скажу,
я никогда не
думала тянуть эту историю
так долго.
— Но все равно, — отвечала,
подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться с ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет в деревню, то, верно, сама ко
мне заедет, а Михайло Андреевич
такой нецеремонливый, что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только то, что старик выйдет любезнее тебя.
— Ишь ты, какая она стала! А вы знаете, что вы могли бы облагодетельствовать сотни преданных вам людей, а
такая цель,
я думаю, оправдывает всякие средства.
— Слава богу; а то
я что-то читал дурацкое-предурацкое: роман, где какой-то компрометированный герой школу в бане заводит и потом его за то вся деревня будто столь возлюбила, что хочет за него «целому миру рожу расквасить» —
так и
думал: уж это не Ясафушка ли наш сочинял? Ну а он что же
такое пишет?
—
Я тоже и сама
так думала, и оно бы очень не трудно, да Кишенский находит, что они не вредят: он сам издал один патриотический роман, и сам его в одной газете ругал, а в другой — хвалил и нажил деньги.
— А что же
такое? И стану. Ты
думаешь, не стану? Нет, брат,
меня перепилили:
я уже на все пойду.
— Ну, да,
так веруй же и спасешься: во-первых, вы теперь,
я думаю, на ножах?
—
Так, увезу, как бородатую Прозерпину, если тебе нравятся герценовские сравнения. Мы уедем с тобой от всех здешних напастей куда бы ты
думал? В те благословенные места, где ты впервые познал всю сладость бытия; ты там увидишься со своею сестрой, с твоею генеральшей, которой
я не имею счастья знать, но у которой, по твоим словам, во лбу звезда, а под косой месяц, и ты забудешь в ее объятиях все неудачи бытия и пристроишь оленьи рога своей дражайшей половине. Готов ты или нет на
такую выходку?
— Никогда
я с этим не соглашусь, — отвечала Форова, — никогда не стану
так думать,
я не стану
так жить, чтобы молчать, видючи, как моих родных… близких людей мутят, путают. Нет, никогда этого не будет;
я не перестану говорить,
я не замолчу; не стану по-вашему хитрить, лукавить и отмалчиваться.
— Поверьте,
я, может быть, меньше всех на свете
думаю о переделке мира. Скажу вам более:
мне так опостылели все эти направления и настроения, что
я не вспоминаю о них иначе как с омерзением.
— Да, а что же ты
думаешь, да, ей-богу, заставит. Но
я, знаешь, все-таки теперь на твоем месте маленечко бы пошатался: как она отзовется? Право, с этого Гибралтара хоть один камушек оторвать, и то, черт возьми, лестно.
— Черт знает, что она ответит? —
думал. — А ну, как расхохочется?.. Вишь она стала какая находчивая и острая! Да и не вижу
я ее почти совсем, а если говорить когда приходится,
так все о пустяках… Точно чужие совсем…
— Кроме того говорю и о сердце. Мы с ним ведь старые знакомые и между нами были кое-какие счетцы. Что же вы
думаете? Ведь он в глаза
мне не мог взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко
мне, как предводителю, и рассказать затруднения, которые он встретил в столкновениях с Подозеровым,
так он-с не знал, как со
мной заговорить!
А тут Поталеева пригласили, и тот говорит: «Бога ради не
думайте,
я никакого насилия не хочу, но
я богат,
я хотел бы на вас жениться, чтобы
таким образом вас обеспечить.
«Вот оно настоящий-то сорви-голова! —
подумал Поталеев. —
Так вот оно на ком она споткнулась? да и ничего нет мудреного, живучи на одном дворе. Мудрено только одно, что
мне это прежде не пришло в голову. Да полно, и женится ли он на ней вправду? Ведь он сегодня совсем пьян, а мало ли что спьяна говорится».
«Все еще не везет, — размышлял он. — Вот
думал здесь повезет, ан не везет. Не стар же еще
я в самом деле! А? Конечно, не стар… Нет, это все коммунки, коммунки проклятые делают: наболтаешься там со стрижеными, вот за длинноволосых и взяться не умеешь! Надо вот что… надо повторить жизнь… Начну-ка
я старинные романы читать, а то в самом деле у
меня такие манеры, что даже неловко».
— Как не добрее, ты верно
думала, что если
меня по шее будут гнать,
так я буду шею только потолще обертывать. Не сподобилась
я еще
такого смирения.
— Он этим себе реноме здесь составил, но все-таки
я думала, что он умнее и знает, где что можно и где нельзя.
Так думают все, и
я в этом никого не разуверяю, однако же все-таки это не
так.
Я все это заметила в нем очень рано и знала гораздо ближе всех сторонних людей, которых Висленев мог обманывать шумом и диалектикой, но, узнав и изучив его пороки,
я все-таки никогда не
думала от него отрекаться.
Я полагаю, что
я ему в то время разонравилась за мою простоту, которую он счел за бессодержательность, —
я имею основание
так думать, потому что он не упускал случая отзываться с иронией, а иногда и прямо с презрением о женщинах
такого простого образа мыслей, каков был мой, и
таких скромных намерений, каковы были мои, возникшие в семье простой и честной, дружной, любящей, но в самом деле, может быть, чересчур неинтересной.
Внутренний же голос (
я не могу
думать иначе), из уст моего отца, сказал
мне путь, которым
я должна была идти, чтобы чем-нибудь облегчить судьбу того, которого
я все-таки жалела.
«Может быть, ничего этого и не было и
мне только показалось, а
я, между тем, подняла
такой шум?» —
подумала она оправляясь.
— Нет; тут вокруг нас гнездятся какие-то чары, —
думала она засыпая. — В мою жизнь… мешается кто-то
такой, про кого не снилось земным мудрецам… или
я мешаюсь в уме! О, ангел мой! О, страдалица Флора! молись за
меня! Зачем еще
мне жить… жить хочется!
— Дуэль!
Я так и
думала, — прошептала генеральша, —
я это чувствовала, но…
меня обманули.
— А ты
таки достоялся здесь предо
мной до того, чтобы проговориться, как ты
думаешь с ней обойтись. Понимаю, и пусть это послужит тебе объяснением, почему
я тебе не доверяюсь; пусть это послужит тебе и уроком, как глупо стараться заявлять свой ум. Но иди, тебя зовут.
— Почему же вы это
так думаете? А может быть
я ее и понял?
— Нет,
я знаю, что не принесешь; ты обо
мне не можешь
думать, как другие о женщине
думают… Да, ты не можешь; у тебя не
такая натура, и это
мне больно за тебя… потому что ты об этом будешь горько и горько тужить.
— Да; в шинели, высокий… идет тихо и вдруг подошел к углу и этак «фю-фю-фю», посвистал.
Я смотрю, что это
такое?.. А он еще прошел, да на другом угле опять: «фю-фю-фю», да и на третьем
так же, и на четвертом. Кой,
думаю себе, черт: кто это
такой и чего ему нужно? да за ним.
—
Я вовсе и не
думаю о Бодростине, и что он
мне такое?
— Да, да, разумеется,
я так и
думал, но, впрочем, это уж всегда
так бывает. Оттого все у вас до сих пор
так вяло и шло, что вы связаны его мучениями.
— Да
я и не гонюсь-с за этим обществом-с, и не гонюсь-с; но вы напрасно тоже
думаете, что вас озолотят. Надуют-с! Уж много
таких же, как вы, франтов разлетались:
думали тоже, что им за их бон-тон невесть сколько отсыпят. Вздор-с! и здесь есть кому деньги-то забирать…
«Что же в самом деле, —
подумала Глафира, — ведь оно совершенно логично, что если сама мать детей скажет:
я не требую содействия моего мужа в содержании ребят, а прошу посадить его за долг
мне в тюрьму, то, кажется, и взаправду едва ли найдутся логические причины отказать ей в
такой справедливости».
— Как это, однако, глупо, что
я оставила незапертою дверь за этим болваном! —
подумала Бодростина, и хотя не струсив, однако немного покраснев от мысли, что во время дремоты к ней очень легко мог забраться вор или даже дерзкий грабитель, который, будучи теперь захвачен ею на месте преступления, может ни за что ни про что пырнуть ее ножом и дать всей судьбе ее
такое заключение, никого она сама никак не выводила ни из своего прошлого, ни из настоящего.
— Ну ты, вы, мы, они; ты даже все местоимения в своем разговоре перемешала, но кто бы ни нигилистничал, все-таки
я думаю, что можно было отдать голову свою на отсечение, что никто не увидит тебя в этой черной рясе, в усменном поясе, верующею в господа бога, пророчествующею, вызывающею духов, чертей и дьяволов.
— Не знаю, как тебе сказать,
я психиатрией не занималась; но это дело второстепенной важности. Достаточно того, что мы можем ехать и кончить; а между тем
я думаю, что ты по своей каторжной совести все-таки услужил же
мне какою-нибудь службой?
— Это, верно, к вам или к тебе, — обратился он к Ропшину и к Горданову, суя им это письмо и надеясь
таким образом еще на какую-то хитрость; он
думал, что Горданов или Ропшин его поддержат. Но Горданов взял из рук Михаила Андреевича роковое письмо и прочитал дальше: «Вы подлец! Куда вы дели моего ребенка? Если вы сейчас не дадите
мне известное удовлетворение, то
я сию же минуту еду отсюда к прокурору».
—
Я так и
думала, тем более что
я все это дело знаю и вам не будет стоить никакого труда повторить
мне вашу претензию: вы хотите от моего мужа денег.
— Впрочем, — добавил он, — все это
я говорю вам, Филетер Иваныч, только про всякий случай, а
я думаю, что ничего
так не будет, как
я предполагал.
—
Я все, все предвидела, но никогда не
думала, чтобы
мне пришлось играть
такую роль. Но неужто же на этом остановиться и потерять все, все, что уже сделано? Нет, нет, вперед!
— А
я между тем была всегда точно
такая и всегда
думала так, как говорю в эту минуту, — спокойно отвечала Синтянина.
— Это правда, — отвечала Синтянина, —
я, слава богу, не имела в моей жизни
такого опыта, но…
я кое-что видела и знаю, что обо всем этом всякой женщине надо
думать прежде, чем с нею что-нибудь случится.
— Если бы…
Я вам скажу откровенно:
я не могу
думать, чтоб это сталось, потому что
я… стара и трусиха; но если бы со
мною случилось
такое несчастие, то, смею вас уверить,
я не захотела бы искать спасения в повороте назад. Это проводится в иных романах, но и там это в честных людях производит отвращение и от героинь, и от автора, и в жизни… не дай бог
мне видеть женщины, которую, как Катя Шорова говорила: «повозят, повозят, назад привезут».