Неточные совпадения
— Можешь ставить их на мой счет сколько угодно, а
что касается
до ухаживанья, то нет, брат,
я ни за кем:
я, братец, тон держал, да, серьезный тон. Там целое общество
я застал: тетка, ее муж, чудак, антик, нигилист чистой расы…
— Не знаю, право, но
мне почему-то всегда смешно, когда ты расхваливаешь твою сестру. А
что касается
до твоей генеральши, то скажу тебе,
что она прелесть и баба мозговитая.
— Но
что же
мне до этого?
Ведь во всех случаях
до сих пор он
меня выручал, а
я его… и
что же
я выиграю оттого, если удостоверюсь,
что он
меня обманывает и хочет обмануть других?
— Да; объясняться, — это давняя мужская специальность, но она уже нам надоела. В
чем ты можешь объясниться? В
чем ты
мне не ясен?
Я знаю все,
что говорится в ваших объяснениях. Ваш мудрый пол довольно глуп: вы очень любите разнообразие; но сами все
до утомительности однообразны.
Я еще
до сих пор не отвыкла стыдиться,
что ты когда-то для
меня нечто значил.
Висленев же должен быть у
меня до тех пор, и
чем скорей, тем лучше.
— Н… н… не знаю: это было при особом каком-то обстоятельстве,
до моего приезда,
я об этом не расспрашивала, а тетя говорит,
что…
— Зачем же два слова вместо одного? Впрочем, ведь вы поняли, так, стало быть, слово хорошо, а
что до Кишенского, то Висленев даже хотел было его за
меня в газетах пропечатать, но
я не позволила: зачем возбуждать!
—
Что это вас беспокоит, Феоктист Дмитрич?
мне кажется,
до вас это совсем не касается, с кем
я вожусь.
— Нет; это
я звоню для того, чтобы
мне переменили стакан.
Что же касается
до вашего способа быстрого наживания миллионов, то мы в последнее время отвыкли удивляться подобным предложениям. Начиная с предложения Ванскок учредить кошачий завод, у нас все приготовили руки к миллионам.
— Это мы увидим.
Я вам не стану нахваливать мой план, как цыган лошадь: мой верный план в этом не нуждается, и
я не к тому иду теперь. Кроме того,
что вы о нем знаете из этих слов,
я до времени не открою вам ничего и уже, разумеется, не попрошу у вас под мои соображения ни денег, ни кредита, ни поручительства.
—
Я и не прошу вашего доверия:
я не беру ни одного гроша
до тех пор, пока вы сами скажете,
что дело сделано основательно и честно. Говорите только о цене, какая ваша последняя цена?
— Извините; это, значит, опять надо торговаться, а
я позволю себе вам, сударыня, признаться,
что до изнеможения устал с этим торгом. В старину отцы наши на тысячи душ короче торговались,
чем мы на одного человека.
Позвольте вам заметить,
что я ведь понимаю, в
чем дело, и беру деньги недаром: если бы вы перевенчались с каким попало, с самым плохеньким чиновником, вы бы должны были тотчас же, еще
до свадьбы, вручить ему все деньги сполна, а тут всегда большой риск: он может взять деньги и отказаться венчаться.
—
Я не могу этого не достигнуть, Висленев!
Я тебе говорю,
что план мой это нечто совсем гениальное, — он прост, как
я не знаю
что, и между тем он никому
до сих пор еще не пришел в голову и, вероятно, никому не придет; но во всяком случае: на грех мастера нет, и потому надо спешить.
—
Я и спешу;
я тебе говорю,
что я готов бы возить на самом себе по городу моих собственных лошадей, если бы
мне за это что-нибудь дали, чтобы
я мог скорее довести мой капитал
до той относительно ничтожной цифры, с которою
я дам верный, неотразимый удар моему почтенному отечеству, а потом… потом и всему миру, ходящему под солнцем.
— Тогда не
я виноват,
что вы не понимаете, и
я уж яснее
до поры
до времени ничего не скажу.
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая,
что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол,
мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а
что касается
до ходатайства за просителя, то «конечно, Подозеров может не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и не может неволить товарища (то есть Акатова) к отступлению от его правила не предстательствовать нигде и ни за кого из близких людей, в числе которых он всегда считает его, Подозерова».
— Да
я дура,
что ли, в самом деле,
что я этого не понимаю? Нет,
я плачу о том,
что она точно искра в соломе, так и гляжу,
что вспыхнет. Это все та, все та, — и Форова заколотила по ладони пальцем. — Это все оттого,
что она предалась этой змее Бодростинихе… Эта подлая Глафирка никогда никого ни
до чего доброго не доведет.
— Да,
я сама сочинила,
я все сама себе сочиняю.
Я сочинительница: «Петербургские трущобы» это
я написала. И
я тоже счастливая женщина; очень счастливая, как же не счастливая? Все видят,
что я поперек себя шире, это все видят, а
что делается у
меня в сердце,
до этого никому дела нет.
— Позвольте сказать вам,
что вы много виноваты пред Ларой своими необыкновенными к ней отношениями:
я разумею: необыкновенно благоразумными, такими благоразумными,
что бедная девушка, по милости их, свертелась и не знает,
что ей делать. Вы задались необыкновенно высокою задачей довести себя
до неслыханного благородства.
До побежденных женщинам нет дела! Видите, какая
я предательница для женщин;
я вам напоминаю то, о
чем должна бы стараться заставить вас позабыть, потому
что Байрон этими словами, действительно, говорит ужасную правду, и дает советы против женщин...
— А
я говорю то, — продолжал Михаил Андреевич, —
что я только не желал бы дожить
до того времени, когда женщины будут судьями.
— Да; это смешно, в каком младенчестве еще естественные науки.
Я предлагал премию тому, кто скажет, почему петух в полночь поет; никто
до сих пор не взял ее. Поэтому
я верю,
что немой мог заговорить. В природе все возможно!
Он
мне от слова и
до слова повторял кипучие речи его отца;
я их теперь забыл, но смысл их тот,
что укоризны их самим им принесут позор;
что он любил жену не состоянья ради, и
что для одного того, чтобы их речи не возмущали покоя ее новой жизни, он отрекается от всего,
что мог по ней наследовать, и он, и сын его, он отдает свое,
что нажито его трудом при ней, и…
Но вдруг Лета заподозрела,
что Рупышев ее мужа нарочно спаивает, потому
что Спиридонов уж
до того стал пить,
что начал себя забывать, и раз приходит при всех в почтовую контору к почтмейстеру и просит: «У
меня, — говорит, — сердце очень болит, пропишите
мне какую-нибудь микстуру».
—
Я думала или, лучше скажу,
я была даже уверена,
что мы с вами более уже не увидимся в нашем доме, и это
мне было очень тяжело, но вы, конечно, и тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели человека, наврали на него с три короба и еще ему же реприманды едут делать.
Я была возмущена за вас
до глубины души, и зато из той же глубины вызываю искреннюю вам признательность,
что вы ко
мне приехали.
Зато Горданов смотрел на всех
до наглости смело и видимо порывался к дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво,
что Синтянина на него только глядела и подумывала: «Каково заручился!» От времени
до времени он поглядывал на Ларису, как бы желая сказать: смотри как
я раздражен, и это все чрез тебя;
я не дорожу никем и сорву свой гнев на ком представится.
Он рисовал
мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой
я никогда ни к кому не ощущала
до этой минуты, жалостью, пред которою
я сама и собственная жизнь моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей с такою силой,
что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
Я отдавала все,
что было у
меня, всю жизнь мою, с обетом не нарушить слова и верною дойти
до гроба; но
я требовала многого, и
я теперь еще не знаю, почему
я без всяких опытных советов требовала тогда именно того самого,
что было нужно.
Я опытом убеждена и свидетельствую,
что человек, раз твердо и непреклонно решившийся восторжествовать над своею земною природой и ее слабостями, получает неожиданную помощь оттуда, откуда он ждал ее, и помощь эта бывает велика и могуча, и при ней душа крепнет и закаляется
до того,
что ей уже нет страхов и смятений.
Палача, прежде
чем сделать палачом, тоже пороли, — выпороли и вы
меня, и еще
до сих пор все порете; но уже зато как
я оттерплюсь, да вас вздую, так вам небо покажется с баранью овчинку!
— Ужасно-с! Каких это ей, бедненькой, мук стоило, если бы вы знали!
Я ей студентом нравился, а в рясе разонравился, потому
что они очень танцы любили, да! А тут гусары пришли, ну, шнурочки, усики, глазки… Она, бедняжка, одним и пленилась… Иссохла вся,
до горловой чахотки чуть не дошла, и все у
меня на груди плакала. «Зачем, — бывало говорит, — Паинька,
я не могу тебя любить, как
я его люблю?»
— А
что касается
до ваших предостережений
меня насчет ее предательского нрава, то будьте, chère amie, спокойны и на мой, и на свой счет, потому
что je la tiens hors de vue. [
я не обращаю на нее внимания {франц.).]
— Да, да, разумеется,
я так и думал, но, впрочем, это уж всегда так бывает. Оттого все у вас
до сих пор так вяло и шло,
что вы связаны его мучениями.
— Таких обстоятельств нет, которые бы заставляли человека унижать другого равного
до подобной низкой роли,
до какой низведен
я, потому
что это остается на всю жизнь.
— Ваша роль, — добавила она, поднимаясь с дивана и становясь пред Висленевым, — ваша роль, пока мы здесь и пока наши отношения не могут быть иными как они есть, вполне зависит от вас. Назвать вас тем,
чем вы названы,
я была вынуждена условиями моего и вашего положения, и от вас зависит все это даже и здесь сделать или очень для вас тяжелым, как это было
до сей минуты, или же… эта фиктивная разница может вовсе исчезнуть. Как вы хотите?
— Ты, конечно, помнишь,
что я не хотела доводить дела
до такой крайности, да это и расстроило бы все наши планы.
— Ага! Впрочем, это
до меня не касается, а по предмету вашего посольства скажу вам свой совет,
что никакие провожатые зам не нужны, а возьмите-ка хорошую троечку, да и катните к мужу.
— Нет,
я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю в вашу добродетель. Тсс… тсс… тсс!.. позвольте
мне договорить.
Я всегда имел большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и никогда в этом не каялся. Брехливая собачка чаше всего только полает, а молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все отмалчиваетесь и
до сих пор вот тупите глазки, точно находитесь в том возрасте, когда верят,
что детей нянька в фартучке приносит.
Должен признать,
что вы правы, но так как мы здесь все друзья и ведем разговор не для того, чтобы спорить и пререкаться, а для того, чтобы
до чего-нибудь договориться, то
я вам, если угодно, выскажу,
что у
меня на душе.
— Положительно так, это положительно так, — говорил он, — потому
что я в этом случае
до болезненности щекотлив и чуть
я знаю,
что кто-нибудь имеет на
меня юридические права,
я сейчас теряюсь, падаю духом и не могу ничего сочинять, и следовательно и теряю шансы вознаградить сестру. Это
я и называю убить курицу, которая может нести золотые яйца.
Висленев хочет сдать дом под контору для бодростинских фабрик, и это очень умно, потому
что и берет дорого, И сдает исправным плательщикам, а, главное,
мне ни
до чего этого дела нет, а
я сержусь.
—
Я получил от нее письмо, — отвечал майор, вручая ей листочек, на котором Катерина Астафьевна извещала,
что она, доехав
до Москвы, искала здесь Ларису совершенно понапрасну и потом отправилась в Петербург, где надеялась отыскать племянницу, но тоже опять ошиблась.
— Да разумеется-с! Да и за
что же
мне себя уважать, когда
я дожил
до старости и не сделал ничего достойного моих знаний, побуждений и способностей, а только слонялся, да разговоры разговаривал? Прощайте-с.
— Но как быть: через кого в этом удостовериться? Ни муж, ни Форов не могут ехать к этому герою… Евангел… но его даже грех просить об этом. И за
что подвергать кого-нибудь из них такому унижению? Да они и не пойдут: мужчины мелочны, чтобы смирить себя
до этого… Нечего раздумывать:
я сама поеду к Горданову, сама все узнаю! Решено:
я должна к нему ехать.
— Ух, Кавели, Кавели, давние люди,
что нам
до них, братцы, божий работнички: их бог рассудил, а насчет неба загадка есть:
что стоит, мол, поле полеванское и много на нем скота гореванского, а стережет его один пастух, как ягодка. И идет он, божьи людцы, тот пастушок, лесом не хрустнет, и идет он плесом не всплеснет и в сухой траве не зацепится, и в рыхлом снежку не увязнет, а кто да досуж разумом, тот
мне сейчас этого пастушка отгадает.
— Нимало, — отвечала она громко, и сейчас же, оборотясь к Горданову, сказала повелительным тоном: — Займитесь, пожалуйста, всем… сделайте все,
что надо…
мне не
до того.
— Послушайте, Ропшин: моих сил нет выносить вас, и вы можете довести
меня до того,
что я предпочту Сибирь уничижению!