Неточные совпадения
— Совершенная правда! ты пристроилась, а мы стары.
Нет;
да мимо меня идет чаша сия! — решил, махнув рукой, старый Гриневич и отказался от места, сказав, что места нужны молодым, которые могут быть на службе гораздо полезнее старика, а мне-де пора на покой; и через год с небольшим действительно получил покой в безвестных краях и три аршина земли на городском кладбище, куда вслед за собою призвал вскоре и жену.
—
Нет, наверное
да. Так зайди же к ним, позови генерала Ивана Демьяныча.
— Можешь ставить их на мой счет сколько угодно, а что касается до ухаживанья, то
нет, брат, я ни за кем: я, братец, тон держал,
да, серьезный тон. Там целое общество я застал: тетка, ее муж, чудак, антик, нигилист чистой расы…
—
Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно.
Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит, а мы с тобой себе-то хотя, давай, не будем лгать: мы, когда надо было учиться, свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
— Почему
нет? твоя сестра и генеральша разве не обе одинаково прекрасны? Здесь больше силы, — она дольше проскачет, — сказал он, показывая головкою тросточки на взнузданного бурого коня, — а здесь из очей пламя бьет, из ноздрей дым валит. Прощай, — добавил он, зевнув. —
Да вот еще что. Генерал-то Синтянин, я слышал, говорил тебе за ужином, что он едет для каких-то внушений в стороне, где мое имение, — вот тебе хорошо бы с ним примазаться! Обдумай-ко это!
— Ну
да; рассказывай ты!
Нет, а ты рта-то с ней не разевай! Прощай, я совсем сплю.
«
Да,
да,
да, — мысленно проговорил себе Иосаф Платонович, остановившись на минуту пред темными стеклами балконной двери. —
Да, и Бодростина, и Горданов, это все свойственники… Свойство и дружество!..
Нет, друзья и вправду, видно, хуже врагов. Ну,
да еще посмотрим, кто кого? Старые охотники говорят, что в отчаянную минуту и заяц кусается, а я хоть и загнан, но еще не заяц».
Нет, все не хочется смириться, и надежда все лжет своим лепетом,
да и нельзя: в наш век отсылают к самопомощи…
— Все не то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички…
Нет!.. Однако же какая глупость… с кем это я говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и
нет спичек… Что?.. С какой стати я сказал: «у сестры…»
Да, это правда, я у сестры, и на столе
нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
—
Да, может быть, сестра сюда вовсе и не входила, может все это мне только послышалось… или, может быть, не послышалось… а сюда входила не сестра… а сад кончается обрывом над рекой… ограды
нет, и вор… или он сам мог все украсть, чтобы после обвинить меня и погубить!
—
Да, вы правы, я не хочу вас мучить: мне не надо, чтобы вы женились на старухе. Я фокусов не люблю.
Нет, вот в чем дело…
— Ну
да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу… все это чтоб было… Необходимо, чтобы твое положение било на эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что… общего плана
нет. В общем плане только одно: что мы оба с тобой хотим быть богаты. Не правда ли?
— О-о! голос нежен и ласков, — радостно заметил Висленев. —
Нет,
да ведь мало мудреного, что она и в самом деле, пожалуй, ничего и не поняла… Пришли, дружок, девушку дать мне умыться! — воскликнул он громко и, засвистав, смело зашлепал туфлями по полу.
— Ну вот видите: какое же уж это зеленое!
Нет, вам к лету надо настоящее зеленое, — как травка-муравка. Ну
да погодите, — моргнул он, — я барышню попрошу, чтоб она вам свое подарила: у нее ведь уж наверное есть зеленое платье?
—
Да гроза непременно будет, а кто считает свое существование драгоценным, тому жутко на поле, как облака заспорят с землей. Вы не поддавайтесь лучше этой гили, что говорят, будто стыдно грозы трусить. Что за стыд бояться того, с кем сладу
нет!
—
Нет;
да Ренан о духе мало и касается, он все по критике событий; но и Ренан-то в своих положениях тоже не ахти-мне; он шаток против, например, богословов современной тюбингенской школы. Вы как находите?
—
Да вы с критикой согласны? Ну а ее-то у него и
нет. Какая же критика при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi, что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру.
Нет, вы Ламене почитайте. Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь дело слишком серьезное и великое: его не повалить.
— Ну
да, рассказывай, придешь ты, как же!
Нет уж, брат, надо было ко мне сюда не садиться, а уж как сел, так привезу, куда захочу. У нас на Руси на то и пословица есть: «на чьем возу едешь, того и песенку пой».
—
Да; люди, прислуга их, сидели более года в остроге, но все выпущены, а виновных все-таки
нет.
—
Нет, теперь опять скажите, ожидали вы или
нет, что я вам отдам деньги? — настаивал Горданов, удерживая руку Ванскок. — Видите, как я добр! Я ведь мог бы выпустить вас на улицу,
да из окна опять назад поманить, и вы бы вернулись.
— Мало что цензуры
нет,
да есть другие, брат, грозы.
—
Да ищи того суда, как Франклина в море: по суду-то на сто рублей оштрафуют, а без суда на пять тысяч накажут, как пить дадут.
Нет, если бы это написать,
да за границей напечатать.
Нет, ты, видно, богослов,
да не однослов: ты когда-то совсем не то говорил, когда я стоял за самопожертвование, а ты принес свой поганый, все перепортивший дарвинизм с его борьбой за существование!
— Со мною нельзя рассуждать, потому что я говорю правду, что я вопию к человеческому правосудию и состраданию; потому что я убит,
да,
да, убит, уничтожен; что у меня ничего
нет, и с меня нечего взять, а с Алиной Дмитриевной и с Кишенским можно дела делать… Гм! — взглянул он, заскрипев зубами и ринувшись вперед на Горданова, — так вот же делайте, подлецы, делайте со мною, что вы хотите! Делайте, а я вас не боюсь.
— Глупо, мой милый, глупо! Bitter Wasser [Горькая (минеральная) вода (нем.).] тоже противна,
да, однако, ее ведь глотают, а не дуются на нее.
Нет, ты, я вижу, совсем античный нигилист; тебя хоть в музей редкостей. Непримиримый, а? Ты непримиримый?
—
Нет, без шуток;
да и порой мне кажется, что уже и все мы стали плуты.
—
Да как же! ведь у нас теории-то
нет! Правду говоря, ведь мы и про наш дарвинизм совсем позабыли, и если тебя теперь спросить, какому же ты теперь принципу служишь, так ты и не ответишь.
—
Нет,
нет; я плачу не напрасно: сталось плохое и скверное,
да,
да… я знаю, о чем я плачу, — отвечала Форова, торопливо обтирая рукой глаза. — Время, Саша, ушло, ушло золотое времечко, когда она была с нами.
—
Да я дура, что ли, в самом деле, что я этого не понимаю?
Нет, я плачу о том, что она точно искра в соломе, так и гляжу, что вспыхнет. Это все та, все та, — и Форова заколотила по ладони пальцем. — Это все оттого, что она предалась этой змее Бодростинихе… Эта подлая Глафирка никогда никого ни до чего доброго не доведет.
—
Да, я сама сочинила, я все сама себе сочиняю. Я сочинительница: «Петербургские трущобы» это я написала. И я тоже счастливая женщина; очень счастливая, как же не счастливая? Все видят, что я поперек себя шире, это все видят, а что делается у меня в сердце, до этого никому дела
нет.
—
Да, смерти
нет,
нет Бога мертвых,
нет и смерти, есть только Бог живых.
«Вот оно настоящий-то сорви-голова! — подумал Поталеев. — Так вот оно на ком она споткнулась?
да и ничего
нет мудреного, живучи на одном дворе. Мудрено только одно, что мне это прежде не пришло в голову.
Да полно, и женится ли он на ней вправду? Ведь он сегодня совсем пьян, а мало ли что спьяна говорится».
В городе и все, впрочем, его любили,
да и нельзя было не любить его: доброта безмерная, веселость постоянная и ничем несмущаемая; бескорыстие полное: «есть — носит,
нет — сбросит», и ни о чем не тужит.
Он жил с нею не радовался, а плакал,
да служил панихиды по Спиридонове и говорил: «Как могло это статься!
Нет, с ним нельзя бороться, он мертвый побеждает».
— А!..
да!.. Понял: Труссо говорит, что эпилепсия — болезнь весьма распространенная, что
нет почти ни одного человека, который бы не был подвержен некоторым ее припадкам, в известной степени, разумеется; в известной степени… Сюда относится внезапная забывчивость и прочее, и прочее… Разумеется, это падучая болезнь настолько же, насколько кошка родня льву, но однако…
—
Да; их, значит,
нет. Вы сядьте и поотдохните немножко.
— Не говорите: переходы в этих случаях ужасно нехороши: от ходьбы ноги слабеют и руки трясутся и в глазу
нет верности. И еще я вам вот что хотел сказать… это, разумеется, может быть, и не нужно,
да я даже и уверен, что это не нужно, но про всякий случай…
«Это черт знает что! — думал Форов. — Знаю, уверен и не сомневаюсь, что он естественный и презреннейший трус, но что может значить это его спокойствие?
Нет ли на нем лат?
Да не на всем же на нем латы? Или… не известили ли они, бездельники, сами полицию и не поведут ли нас всех отсюда на съезжую? Чего доброго: от этой дряни всего можно ожидать».
«Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! — думал он. — Какая каторжная, наглая смелость и какой расчет! Он шел убить человека при двух свидетелях и не боялся,
да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он убил его как злодей, а не по правилам дуэли?
Да первый же Висленев скажет, что я вру! А к этому же всему еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом возмущал его крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!»
— Что же это значит:
да или
нет?
—
Да,
да,
да, есть… есть… его
нет, но он есть, есть оно…
—
Нет, ты прочти, и ты тогда увидишь, что здесь и слова
нет о чувствах.
Да; я прошу тебя, пожалуйста, прочти.
—
Да как же не права? Я тебе говорю, сколько я больная лежала
да рассуждала про нашу Ларису Платоновну, сколько теперь к мужу в тюрьму по грязи шлепаю, или когда здесь над больным сижу, — все она у меня из головы неидет: что она такое?
Нет, ты расскажи мне, пожалуйста, что она такое?
—
Нет, это верно,
да что в самом деле нам себе врать: это так должно быть. Я помню, что встарь говорили: красота без нравов — это приманка без удочки; так оно и есть: подплывает карась, повертится
да и уйдет, а там голец толкнется, пескарь губами пошлепает, пока разве какой шершавый ерш хапнет,
да уж совсем слопает. Ларка…
нет, эта Ларка роковая: твой муж правду говорит, что ее, как калмыцкую лошадь, один калмык переупрямит. В ответ на это замечание послышался только тихий вздох.
—
Да, вот видишь ли, и вздохнула? А хочешь ли я тебе скажу, почему ты вздыхаешь? Потому, что ты сама согласна, что в ней, в нашей прекрасной Ларочке,
нет ничего достойного любви или уважения.
—
Да отчего ж
нет? Ты молода, ему тридцать пять лет, а мужу твоему дважды тридцать пять,
да еще не с хвостиком ли? Иван Демьянович умрет, а ты за Андрюшу замуж выйдешь. Вот и весь сказ. — Не желаешь, чтобы так было?
—
Нет, я был у нее; ее дома
нет. Я заходил к ней, чтобы занять пять целковых для своего поручителя,
да не нашел ее и отдал ему с шеи золотой крест, который мне Торочка в остроге повесила. Вы ей не говорите, а то обидится.
—
Да, кажется, что так.
Нет, за меня не Евангел поручился, а целовальник Берко. Друг мой отец Евангел агитатор и сам под судом, а следовательно доверия не заслуживает. Другое дело жид Берко; он «честный еврей». Но все дело не в том, а что я такое вижу… тс!.. тс!.. тише.
— Ну
да, рассказывай! Будто
нет богомольных подлецов, точно так же, как и подлецов не молящихся?
—
Да так-с. Есть будто факт жестокосердия, но и его
нет.