Неточные совпадения
—
И опять-таки вы слышали звон,
да не уразумели, где он! — перебил его с обычною своей резкостью Марфин. — Сказано: «запретить собрания наши», —
тому мы должны повиноваться, а уж никак это не касается нашего внутреннего устройства: на религию
и на совесть узды класть нельзя! В противном случае, такое правило заставит человека или лгать, или изломать всю свою духовную натуру.
—
Да,
и доказательство
тому — я ужасно, например, люблю поэму Баратынского «Цыганка». Читали вы ее? — спросил Ченцов.
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с
тем сейчас же принялся зубоскалить над Марфиным
и его восторженным обожанием Людмилы, на что она не без досады возражала: «Ну,
да, влюблена, умираю от любви к нему!» —
и в
то же время взглядывала
и на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками,
и подняв, по своей манере, глаза вверх, весь был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили, что у него невесело на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.
О, сколько беспокойств
и хлопот причинил старушке этот вывоз дочерей: свежего, нового бального туалета у барышень не было,
да и денег, чтобы сделать его, не обреталось; но привезти на такой блестящий бал, каковой предстоял у сенатора, молодых девушек в
тех же платьях, в которых они являлись на нескольких балах, было бы решительно невозможно,
и бедная Юлия Матвеевна, совсем почти в истерике, объездила всех местных модисток, умоляя их сшить дочерям ее наряды в долг; при этом сопровождала ее одна лишь Сусанна,
и не ради туалета для себя, а ради
того, чтобы Юлия Матвеевна как-нибудь не умерла дорогой.
— Это все
то,
да не
то! — начал он, поднимая свою голову. — Мне прежде всего следует сделаться аскетом, человеком не от мира сего,
и разобраться в своем душевном сундуке, чтобы устроить там хоть мало-мальский порядок.
— Каст тут не существует никаких!.. — отвергнул Марфин. — Всякий может быть сим избранным,
и великий архитектор мира устроил только так, что ина слава солнцу, ина луне, ина звездам,
да и звезда от звезды различествует. Я, конечно, по гордости моей, сказал, что буду аскетом, но вряд ли достигну
того: лествица для меня на этом пути еще нескончаемая…
— Тут
то,
да не
то!..
Да!.. Не
то тут! — произнес Егор Егорыч
и затем, снова подумав немного, присовокупил...
Все эти слова Егора Егорыча Сусанна слушала, трепеща от восторга, но Муза — нет, по
той причине, что, по отъезде матери
и сестры, ей оказалось весьма удобным жить в большом
и почти пустынном доме
и разыгрывать свои фантазии, тогда как понятно, что в Москве у них будут небольшие комнаты,
да, пожалуй,
и фортепьяно-то не окажется.
Священник довольно торопливо
и переболтавшимся языком читал евангелие
и произносил слова: «откуда мне сие,
да приидет мати господа моего ко мне!» Увидав Марфина, он стал читать несколько медленнее,
и даже дьячок, раздувавший перед
тем с раскрасневшимся лицом кадило, оставил занятие
и по окончании евангелия затянул вместе с священником: «Заступница усердная, мати господа вышняго…» Молебен собственно служили иконе казанской божией матери, считавшейся в роду Рыжовых чудотворною
и стоявшей в настоящем случае с почетом в углу залы на столике, покрытом белою скатертью.
—
Да я
и не поеду, — сказала
та с своей стороны.
Панночка в отчаянии
и говорит ему: «Сними ты с себя портрет для меня, но пусти перед этим кровь
и дай мне несколько капель ее; я их велю положить живописцу в краски, которыми будут рисовать,
и тогда портрет выйдет совершенно живой, как ты!..» Офицер, конечно, —
да и кто бы из нас не готов был сделать
того, когда мы для женщин жизнью жертвуем? — исполнил, что она желала…
Да-с, — продолжал капитан, — я там не знаю, может быть, в артиллерии, в инженерах, между штабными есть образованные офицеры, но в армии их мало,
и если есть,
то они совершенно не ценятся…
—
Да ту же пенсию вашу всю будут брать себе! — пугала его Миропа Дмитриевна
и, по своей ловкости
и хитрости (недаром она была малороссиянка), неизвестно до чего бы довела настоящую беседу; но в это время в квартире Рыжовых замелькал огонек, как бы перебегали со свечками из одной комнаты в другую, что очень заметно было при довольно значительной темноте ночи
и при полнейшем спокойствии, царствовавшем на дворе дома: куры
и индейки все сидели уж по своим хлевушкам,
и только майские жуки, в сообществе разноцветных бабочек, кружились в воздухе
и все больше около огня куримой майором трубки,
да еще чей-то белый кот лукаво
и осторожно пробирался по крыше дома к слуховому окну.
Нового Палкинского трактира вовсе не существовало,
и вообще около Песков
и Лиговки был полупустырь; о железноконной дороге
и помину не было,
да не было еще
и омнибусов; словом, огулом, скопом, демократического передвижения не происходило по всему Петербургу, а на Невском
и тем паче; ехали больше в каретах; вместо пролеток тогда были дрожки, на которые мужчины садились верхом.
— А,
то другое дело! — сказал с важностью Сергей Степаныч. — Даровитые художники у нас есть, я не спорю, но оригинальных нет,
да не знаю,
и будут ли они!
—
Да, он был когда-то
и мой!.. — проговорил
тем же суховатым тоном князь. — Но я всех этих господ давным-давно потерял из виду,
и что они теперь делали, разве я знаю?
—
Да, я это знаю, — продолжала
та, —
и говорю только, что эти цифры были роковые для меня в моей жизни.
— О,
да, меня батюшка-священник в институте очень любил за
то, что я отлично знала катехизис
и священную историю.
— Когда вы возвратились из Петербурга, — продолжал
тот, — мне показалось, что
да: успокоились, стали бодрее, могучее физически
и нравственно, но последнее время вы снова ослабли.
—
Да, — сказал с сильным ударением Сверстов, —
и так как масонкой может быть только жена масона,
то вы
и должны жениться на Сусанне!
— Напротив, весьма возможно,
да вы уж
и начали ею быть!.. Продолжайте с
тем же рвением, какое теперь у вас, учиться, молитесь, думайте, читайте указанные вам книги
и потом выйдите замуж за масона!
Таким образом в самое телесное общение можем мы провести
и чрез него осуществить восстановленный во Христе союз бога с натурою, если только внешнее единение будет для нас не целью
и не первым побуждением, а лишь крайним выражением
и последним довершением
того внутреннего духовного единства, про которое сам господь сказал: «что бог соединил, человек
да не разлучает».
Плакала, слушая эту проповедь, почти навзрыд Сусанна; у Егора Егорыча также текли слезы; оросили они
и глаза Сверстова, который нет-нет
да и закидывал свою курчавую голову назад; кого же больше всех произнесенное отцом Василием слово вышибло, так сказать, из седла, так это gnadige Frau, которая перед
тем очень редко видала отца Василия, потому что в православную церковь она не ходила, а когда он приходил в дом,
то почти не обращала на него никакого внимания; но тут, увидав отца Василия в золотой ризе, с расчесанными седыми волосами,
и услыхав, как он красноречиво
и правильно рассуждает о столь возвышенных предметах, gnadige Frau пришла в несказанное удивление, ибо никак не ожидала, чтобы между русскими попами могли быть такие светлые личности.
Губернатор исполнил свое обещание
и, при бытности
того же частного пристава, стряпчего
и прежних понятых, распечатал ящики в письменном столе
и конторке, где хранились деньги
и бумаги Петра Григорьича,
и при этом нашлось три тысячи золотом, тысяча рублей серебряными деньгами, рублей на пятьсот бумажек,
да, сверх
того, в особом пакете из сахарной бумаги триста тысяч именными билетами опекунского совета
и затем целый портфель с разными документами.
Одно, что они не знакомились ни с кем из соседей,
да, признаться сказать,
и не с кем было, потому что близко от них никого не жило из помещиков; знакомиться же с чиновниками уездного города Катрин не хотела, так как они ее нисколько не интересовали, а сверх
того очень возможно, что в их кругу могла найтись какая-нибудь хорошенькая дама, за которой ее Валерьян, пожалуй, приволокнется.
С дворовыми
и крестьянами он был добр
и мягок до глупости, хоть в
то же время не щадил целомудрия разных молодых девушек
и женщин,
да те, впрочем,
и сами были рады
тому: очень он им нравился своей молодцеватостью
и своим залихватским удальством.
—
Да так, случайно! — отвечал опешенный этим вопросом Аггей Никитич, так как он вовсе не случайно это сделал, а чтобы отклонить Миропу Дмитриевну от
того разговора, который бы собственно она желала начать
и которого Аггей Никитич побаивался. — Мне пришлось раз видеть этого Канарского в одном польском доме, — продолжал он рассказывать, — только не под его настоящей фамилией, а под именем Януша Немрава.
—
Да вы, сударыня, может, покупаете у ваших крестьян: они люди богатые
и все почесть на оброках, а нам где взять? Родитель у меня в заделье, господа у нас не жалостливые, где хошь возьми,
да подай! Не
то, что вы с вашим супругом! — выпечатывала бойко Маланья. — У вас один мужичок из Федюхина — Власий Македоныч — дом, говорят, каменный хочет строить, а тоже откуда он взял? Все по милости господской!
—
Да, имею казенную подорожную
и получил вместе с
тем прогоны от казны, — отвечал Пилецкий.
—
Да того именно, что Егор Егорыч мне еще в Москву прислал несколько масонских книг, а также
и трактат о самовоспитании, рукописный
и, надо быть, его собственного сочинения. Я прочел этот трактат раз десять… Кое-что понял в нем, а другое пришлось совершенно не по зубам.
— Да-с, но чтобы после танцев нисходил на нас дух господень, — это непонятно! — возразил Аггей Никитич, знавший по собственному опыту, что если после танцев иногда
и приходят в голову некоторые поэтические мысли,
то никак уж не богомольного свойства.
—
Да, вероятно,
тем известием о племяннике, которое я имел неосторожность ему сообщить… Этот нерассудительный Иван Петрович просил меня о
том… Я, не подумав, согласился,
и так мне теперь это грустно
и досадно на себя… Вместо радости привез человеку на именины горе великое…
—
Да, — отвечал Егор Егорыч, —
и вот поэтому я так
и жаждал вас скорей видеть!.. Сегодня ночью я думал, что жив не останусь, а между
тем на мне лежит главнейшее дело моей жизни, не совершив которого я умру неспокойно!.. Я еще прежде вам говорил, что жена моя, по своим мыслям
и по своим действиям, давно масонка!.. Но ни она, ни я не желаем ограничиваться этим
и хотим, чтобы она была принята в ложу!..
Тот сел; руки у него при этом ходили ходенем,
да и не мудрено: Аггей Никитич, раздосадованный
тем, что был прерван в своих размышлениях о Беме, представлял собою весьма грозную фигуру. Несмотря на
то, однако, робкий почтмейстер, что бы там ни произошло из
того, решился прибегнуть к средству, которое по большей части укрощает начальствующих лиц
и делает их более добрыми.
Первое: вы должны быть скромны
и молчаливы, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления
и всего
того, что будут постепенно вам открывать ваши наставники; второе: вы должны дать согласие на полное повиновение, без которого не может существовать никакое общество, ни тайное, ни явное; третье: вам необходимо вести добродетельную жизнь, чтобы, кроме исправления собственной души, примером своим исправлять
и других, вне нашего общества находящихся людей; четвертое:
да будете вы тверды, мужественны, ибо человек только этими качествами может с успехом противодействовать злу; пятое правило предписывает добродетель, каковою, кажется, вы уже владеете, — это щедрость; но только старайтесь наблюдать за собою, чтобы эта щедрость проистекала не из тщеславия, а из чистого желания помочь истинно бедному;
и, наконец, шестое правило обязывает масонов любить размышление о смерти, которая таким образом явится перед вами не убийцею всего вашего бытия, а другом, пришедшим к вам, чтобы возвести вас из мира труда
и пота в область успокоения
и награды.
«Я, Сусанна Николаевна Марфина, обещаюсь
и клянусь перед всемогущим строителем вселенной
и перед собранными здесь членами сей достопочтенной ложи в
том, что я с ненарушимою верностью буду употреблять все мои способности
и усердие для пользы, благоденствия
и процветания оной, наблюдать за исполнением законов, порядком
и правильностью работ
и согласием членов сей ложи между собою, одушевляясь искреннейшею к ним любовью.
Да поможет мне в сем господь бог
и его милосердие. Аминь!»
—
Да, но он может
и проснуться! Вы поскорее мне, gnadige Frau, прочтите письмо, а
то я дурно разобрала его: у меня рябило в глазах.
У одного старца ты утопил блюдо, у другого удавил сына
и разрушил потом пустое здание?..» Тогда ему ангел отвечал: «Мне повелел это бог: блюдо было единая вещь у старца, неправильно им стяжанная; сын же другого, если бы жив остался,
то великому бы злу хотел быть виновен; а в здании пустом хранился клад, который я разорил,
да никто, ища злата, не погибнет здесь».
— Как же не понять, помилуйте! Не олухи же они царя небесного! — горячился Иван Петрович. —
И теперь вопрос, как в этом случае действовать в вашу пользу?.. Когда по начальству это шло, я взял
да и написал, а тут как
и что я могу сделать?.. Конечно, я сегодня поеду в клуб
и буду говорить
тому, другому, пятому, десятому; а кто их знает, послушают ли они меня; будут, пожалуй, только хлопать ушами… Я даже не знаю, когда
и баллотировка наступит?..
—
Да, вероятно, из господ дворян ко мне никто
и не поедет; словом, все это сводится к
тому, что если вы меня искренно любите,
то должны осчастливить вашим супружеством со мной, — тогда я сразу делаюсь иным человеком: я уже не проходимец, не выскочка, я муж ваш
и зять покойного Петра Григорьича…
—
Да за
те же пожертвования, которые, не скрою от вас, может быть, в течение всей моей службы достигнут тысяч до ста, что, конечно, нисколько не разорит вас, а между
тем они мне
и вам дадут генеральство.
— Чем беспощаднее,
тем лучше, — воскликнул на это почти ожесточенным голосом Аггей Никитич, — потому что если наказать Миропу Дмитриевну, чего она достойна по вине своей, так ее следует, как бывало это в старину, взять за косу
да и об пол!
Он писал, чтобы Миропа Дмитриевна непременно приехала в Кузьмищево в
тех видах, что Егор Егорыч, их прежний,
да, вероятно,
и будущий благодетель, желает поближе с ней познакомиться; но о
том, зачем собственно Миропу Дмитриевну выписывали, он ни одним словом ей не намекнул.
— Да-с, — протянул
и доктор, — я разыскал этот вид с
тою целью, чтобы сорвать маску с этого негодяя,
и это теперь будет задачей всей моей остальной жизни!
—
Да как же им
и ожить, когда ты прежде
того их приколол, чтобы я поспорил с тобой! — воскликнул, наконец, вспыливший Феодосий Гаврилыч.
—
Да, но в
то же время он предобрый
и премилый! — определила
та.
—
Да я у Федотыча, как он проходил с лимонадом, выпросил табаку,
и когда Марья Федоровна разыгралась очень на своей арфе, я
и нюхнул этого табаку, — ну, я вам скажу, это штука чувствительная: слон бы
и тот расчихался!
—
Да, это бывает, но обыкновенно ошибаются в характере человека, но чтобы не знать, кто он по происхождению своему, — это невозможно! Я готова поклясться, что муж мой не беглый, — он слишком для
того умный
и образованный человек.
— Но кто ж в
том виноват?.. — воскликнул Егор Егорыч. — Всякое безумие должно увенчиваться несчастием… Вы говорите, чтобы я простил Тулузова…
Да разве против меня он виноват?.. Он виноват перед богом, перед законом, перед общежитием; если его оправдает следствие, порадуюсь за него
и за вас, а если обвинят,
то попечалюсь за вас, но его не пожалею!
Между узником
и посетителями его как-то не завязывался разговор.
Да и с чего его было начать? С
того, что случилось? Это все знали хорошо. Высказывать бесполезные рассуждения или утешения было бы очень пошло. Но только вдруг Лябьев
и Углаков услыхали в коридоре хорошо им знакомый голос Аграфены Васильевны, которая с кем-то, должно быть, вздорила
и наконец брякнула...