Неточные совпадения
— Прощай, мой ангел! — обратилась она потом к Паше. — Дай я тебя перекрещу, как перекрестила бы тебя родная мать; не меньше ее желаю тебе счастья. Вот, Сергей, завещаю тебе отныне и навсегда,
что ежели когда-нибудь этот мальчик, который со временем будет большой, обратится к тебе (по службе ли, с денежной ли нуждой), не смей ни минуты ему отказывать и сделай все,
что будет в
твоей возможности, — это приказывает тебе
твоя мать.
— И поэтому знаешь,
что такое треугольник и многоугольник… И теперь всякая земля, — которою владею я,
твой отец, словом все мы, — есть не
что иное, как неправильный многоугольник, и, чтобы вымерять его, надобно вымерять углы его… Теперь, поди же сюда!
— Говорил я тебе: до
чего тебя довел
твой университет-то; плюнь на него, да и поезжай в Демидовское!
— Жена
твоя все уверяла отца,
что я могу остановиться у тебя, — говорил Павел, видимо, еще занятый своим прежним горем.
— Нет, ты погоди, постой! — остановил его Макар Григорьев. — Оно у тебя с вечерен ведь так валяется; у меня квартира не запертая — кто посторонний ввернись и бери,
что хочешь. Так-то ты думаешь смотреть за барским добром, свиное
твое рыло неумытое!
Разумея то,
что в
твои лета тебе надо уже иметь какую-нибудь бабу-забавку, я при оном полагаю,
что гораздо бы лучше тебе для сего выбрать девку простую,
чем срамить тем своего брата-дворянина.
— А
что, друг мой, — начал он, — ты мне никогда не рассказывала подробно о
твоих отношениях к Постену; поведай мне, как ты с ним сошлась и разошлась.
Дедушка ваш… форсун он этакий был барин, рассердился наконец на это, призывает его к себе: «На вот, говорит, тебе, братец, и сыновьям
твоим вольную; просьба моя одна к тебе, — не приходи ты больше ко мне назад!» Старик и сыновья ликуют; переехали сейчас в город и заместо того, чтобы за дело какое приняться, — да, пожалуй, и не умеют никакого дела, — и начали они пить, а сыновья-то, сверх того, начали батьку бить: давай им денег! — думали,
что деньги у него есть.
— А знаешь ли ты, Макар Григорьевич, — спросил его уже Неведомов, —
что барин
твой — сочинитель и будет за это получать славу и деньги?
— Какое лицо у тебя чудное; тебя узнать нельзя, — продолжала Клеопатра, — пойдем, я покажу тебе
твою старую знакомую, Катишь Прыхину. Ведь ничего,
что она у меня, а?
— Знаю я то, — начал, в свою очередь, с некоторым ожесточением Живин, —
что когда разошелся слух о
твоих отношениях с нею, так этот молодой доктор прямо говорил всем: «
Что ж, — говорит, — она и со мной целовалась, когда я лечил ее мужа»;
чем же это объяснить, каким чувством или порывом?
Насколько мне понравились
твои произведения, я скажу только одно,
что у меня голова мутилась, сердце леденело, когда читала их: боже мой, сколько тут правды и истины сказано в защиту нас, бедных женщин, обыкновенно обреченных жить,
что как будто бы у нас ни ума, ни сердца не было!»
— Да, но, вероятно, это какие-нибудь пустяки. Мне рассказывали,
что сочинения
твои секвестрованы, их рассматривали, судили, и за тобой послан фельдъегерь!
— И не говори уж лучше! — сказала Мари взволнованным голосом. — Человек только
что вышел на свою дорогу и хочет говорить — вдруг его преследуют за это; и, наконец,
что же ты такое сказал? Я не дальше, как вчера, нарочно внимательно перечла оба
твои сочинения, и в них, кроме правды, вопиющей и неотразимой правды — ничего нет!
— Это я слышала, и меня, признаюсь, это больше всего пугает, — проговорила мрачно Мари. — Ну, послушай, — продолжала она, обращаясь к Вихрову и беря его за руку, — ты говоришь,
что любишь меня; то для меня, для любви моей к тебе, побереги себя в этом случае, потому
что все эти несчастия
твои пройдут; но этим ты погубишь себя!
Она, впрочем, писала не много ему: «Как тебе не грех и не стыдно считать себя ничтожеством и видеть в
твоих знакомых бог знает
что: ты говоришь,
что они люди, стоящие у дела и умеющие дело делать.
Они — муравьи, трутни, а ты — их наблюдатель и описатель; ты срисуешь с них картину и дашь ее нам и потомству, чтобы научить и вразумить нас тем, — вот ты
что такое, и, пожалуйста, пиши мне письма именно в такой любезной тебе форме и практикуйся в ней для нового
твоего романа.
— Где ж тут у тебя — в мурье
твоей; но дело в том,
что меня разные госпожи иногда посещают. Не прекратить же мне этого удовольствия для нее!
Что ей вздумалось приехать? Я сильно подозреваю,
что постоялец мой играет в этом случае большую роль. Ты писал ей,
что он здесь?
— А если я знаю,
что ты знаешь — и знаю даже,
что ты говорил, как хозяин
твой убил жену свою, — сказал Вихров.
— Вот видишь, есть подозрение, братец,
что жена
твоя убита; не подозреваешь ли ты кого-нибудь?
— Поэтому жена
твоя тебе больше нравилась,
чем она?
— Смеялась как-то раз: «Ты бы, говорит, жену-то
твою утопил в проруби.
Что ты, говорит, больно ее бережешь».
— Самый он-с, — отвечал откровенно и даже как бы с некоторым удовольствием малый. — Меня, ваше благородие, при том деле почесть
что и не спрашивали: «
Чем, говорит, жена
твоя умерла? Ударом?» — «Ударом», — говорю; так и порешили дело!
Уж не говоря то,
что мы все-таки тем питаемся, — обидно то даже по сану
твоему: я не нищий пришел к нему, а посланник божий!..
— Знает так,
что и любовницей
твоей была; была ведь? — спросил Вихров Лизавету.
— Ну, я по
твоему лицу вижу,
что ты слыхал, — сказал ему Вихров и затем обратился к Мелкову: — Есть с вами какое-нибудь оружие?
«Я долго тебе не отвечала, — писала она, — потому
что была больна — и больна от
твоего же письма!
Что мне отвечать на него? Тебе гораздо лучше будет полюбить ту достойную девушку, о которой ты пишешь, а меня — горькую и безотрадную — оставить как-нибудь доживать век свой!..»
Он убедился этим, попросил министра, — и, чрез ходатайство того, тебе разрешено выйти в отставку и жить в деревне; о большем пока я еще и не хлопотала, потому
что, как только муж уедет в Севастополь, я сейчас же еду в имение наше и увижусь с тобою в
твоем Воздвиженском.
Мне иногда казалось,
что ты, смотря на мою жизнь, как будто бы спрашивал взглядом
твоим: за
что я полюбила мужа моего и отдала ему руку и сердце?
— И вообще, если у тебя
чего нет, — продолжал Вихров, — или ты желаешь прибавки жалованья — скажи! Я исполню все
твои желания.
—
Что батюшка, друг мой милый, — продолжал Петр Петрович плачевным голосом, — нянюшка-то
твоя умерла, застрелил, говорят, ее какой-то негодяй?
— О, нисколько! — воскликнула Мари. — Если бы дело было только во мне, то я готова была бы рабой
твоей назваться, а не только
что женщиной, любящей тебя, — но от этого зависит спокойствие и честь других людей…