Неточные совпадения
— Может быть, и да, — сказал Левин. — Но всё-таки я любуюсь на
твое величие и горжусь,
что у меня друг такой великий человек. Однако ты мне не ответил на мой вопрос, — прибавил он, с отчаянным усилием прямо глядя в глаза Облонскому.
Когда Облонский спросил у Левина, зачем он собственно приехал, Левин покраснел и рассердился на себя за то,
что покраснел, потому
что он не мог ответить ему: «я приехал сделать предложение
твоей свояченице», хотя он приехал только за этим.
— Нет, без шуток,
что ты выберешь, то и хорошо. Я побегал на коньках, и есть хочется. И не думай, — прибавил он, заметив на лице Облонского недовольное выражение, — чтоб я не оценил
твоего выбора. Я с удовольствием поем хорошо.
— Я тебе говорю, чтò я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала,
что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на
твоей стороне.
— Так,
что она мало того
что любит тебя, — она говорит,
что Кити будет
твоею женой непременно.
— Она это говорит! — вскрикнул Левин. — Я всегда говорил,
что она прелесть,
твоя жена. Ну и довольно, довольно об этом говорить, — сказал он, вставая с места.
— А затем тебе знать Вронского,
что это один из
твоих конкурентов.
— Ты постой, постой, — сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его руку. — Я тебе сказал то,
что я знаю, и повторяю,
что в этом тонком и нежном деле, сколько можно догадываться, мне кажется, шансы на
твоей стороне.
— О моралист! Но ты пойми, есть две женщины: одна настаивает только на своих правах, и права эти
твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и ничего не требует.
Что тебе делать? Как поступить? Тут страшная драма.
— То есть
что же? Или он вчера сделал предложение
твоей belle soeur?.. [свояченице?]
— Вот как!… Я думаю, впрочем,
что она может рассчитывать на лучшую партию, — сказал Вронский и, выпрямив грудь, опять принялся ходить. — Впрочем, я его не знаю, — прибавил он. — Да, это тяжелое положение! От этого-то большинство и предпочитает знаться с Кларами. Там неудача доказывает только,
что у тебя не достало денег, а здесь —
твое достоинство на весах. Однако вот и поезд.
Я видела только его и то,
что семья расстроена; мне его жалко было, но, поговорив с тобой, я, как женщина, вижу другое; я вижу
твои страдания, и мне, не могу тебе сказать, как жаль тебя!
— Ну, разумеется, — быстро прервала Долли, как будто она говорила то,
что не раз думала, — иначе бы это не было прощение. Если простить, то совсем, совсем. Ну, пойдем, я тебя проведу в
твою комнату, — сказала она вставая, и по дороге Долли обняла Анну. — Милая моя, как я рада,
что ты приехала. Мне легче, гораздо легче стало.
— Да расскажи мне,
что делается в Покровском?
Что, дом всё стоит, и березы, и наша классная? А Филипп садовник, неужели жив? Как я помню беседку и диван! Да смотри же, ничего не переменяй в доме, но скорее женись и опять заведи то же,
что было. Я тогда приеду к тебе, если
твоя жена будет хорошая.
— О, прекрасно! Mariette говорит,
что он был мил очень и… я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так, как
твой муж. Но еще раз merci, мой друг,
что подарила мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то
что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
— Вообще я вижу,
что поездка
твоя удалась, — сказал он ей.
—
Что, как
твои? — спросила мать.
— Эти глупые шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб. Ну
что, Долинька, — обратился он к старшей дочери, —
твой козырь
что поделывает?
— О
чем, как не о
твоем горе?
— Я хочу предостеречь тебя в том, — сказал он тихим голосом, —
что по неосмотрительности и легкомыслию ты можешь подать в свете повод говорить о тебе.
Твой слишком оживленный разговор сегодня с графом Вронским (он твердо и с спокойною расстановкой выговорил это имя) обратил на себя внимание.
— Входить во все подробности
твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое,
что там лежало бы незаметно.
Твои чувства — это дело
твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе
твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
— Анна, ради Бога не говори так, — сказал он кротко. — Может быть, я ошибаюсь, но поверь,
что то,
что я говорю, я говорю столько же за себя, как и за тебя. Я муж
твой и люблю тебя.
— Ну, как я рад,
что добрался до тебя! Теперь я пойму, в
чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая,
что не всегда бывает весна и ясные дни, как нынче. — И
твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было бы хорошенькую горничную в фартучке; но с
твоим монашеством и строгим стилем — это очень хорошо.
— Ну
что,
твои дела как? — сказал Левин, подумав о том, как нехорошо с его стороны думать только о себе.
— Ты ведь не признаешь, чтобы можно было любить калачи, когда есть отсыпной паек, — по
твоему, это преступление; а я не признаю жизни без любви, — сказал он, поняв по своему вопрос Левина.
Что ж делать, я так сотворен. И право, так мало делается этим кому-нибудь зла, а себе столько удовольствия…
— Стива! — вдруг неожиданно сказал Левин, —
что ж ты мне не скажешь, вышла
твоя свояченица замуж или когда выходит?
— Да на кого ты? Я с тобой согласен, — говорил Степан Аркадьич искренно и весело, хотя чувствовал,
что Левин под именем тех, кого можно купить зa двугривенный, разумел и его. Оживление Левина ему искренно нравилось. — На кого ты? Хотя многое и неправда,
что ты говоришь про Вронского, но я не про то говорю. Я говорю тебе прямо, я на
твоем месте поехал бы со мной в Москву и…
—
Твой брат был здесь, — сказал он Вронскому. — Разбудил меня, чорт его возьми, сказал,
что придет опять. — И он опять, натягивая одеяло, бросился на подушку. — Да оставь же, Яшвин, — говорил он, сердясь на Яшвина, тащившего с него одеяло. — Оставь! — Он повернулся и открыл глаза. — Ты лучше скажи,
что выпить; такая гадость во рту,
что…
— Не хочешь знать приятелей! Здравствуй, mon cher! — заговорил Степан Аркадьич, и здесь, среди этого петербургского блеска, не менее,
чем в Москве, блистая своим румяным лицом и лоснящимися расчесанными бакенбардами. — Вчера приехал и очень рад,
что увижу
твое торжество. Когда увидимся?
— Подайте чаю да скажите Сереже,
что Алексей Александрович приехал. Ну,
что, как
твое здоровье? Михаил Васильевич, вы у меня не были; посмотрите, как на балконе у меня хорошо, — говорила она, обращаясь то к тому, то к другому.
— Представь, представь меня своим новым друзьям, — говорил он дочери, пожимая локтем ее руку. — Я и этот
твой гадкий Соден полюбил за то,
что он тебя так справил. Только грустно, грустно у вас. Это кто?
—…мрет без помощи? Грубые бабки замаривают детей, и народ коснеет в невежестве и остается во власти всякого писаря, а тебе дано в руки средство помочь этому, и ты не помогаешь, потому
что, по
твоему, это не важно. И Сергей Иванович поставил ему дилемму: или ты так неразвит,
что не можешь видеть всего,
что можешь сделать, или ты не хочешь поступиться своим спокойствием, тщеславием, я не знаю
чем, чтоб это сделать.
Но это не к делу, а к делу то,
что мне только нужно поправить
твое сравнение.
— А я за тобой.
Твоя стирка нынче долго продолжалась, — сказал Петрицкий. —
Что ж, кончилось?
— Вот оно! Вот оно! — смеясь сказал Серпуховской. — Я же начал с того,
что я слышал про тебя, про
твой отказ… Разумеется, я тебя одобрил. Но на всё есть манера. И я думаю,
что самый поступок хорош, но ты его сделал не так, как надо.
― Как вы гадки, мужчины! Как вы не можете себе представить,
что женщина этого не может забыть, ― говорила она, горячась всё более и более и этим открывая ему причину своего раздражения. ― Особенно женщина, которая не может знать
твоей жизни.
Что я знаю?
что я знала? ― говорила она, ― то,
что ты скажешь мне. А почем я знаю, правду ли ты говорил мне…
― Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О, если б я была на его месте, я бы давно убила, я бы разорвала на куски эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chère, Анна. Это не человек, это министерская машина. Он не понимает,
что я
твоя жена,
что он чужой,
что он лишний… Не будем, не будем говорить!..
― Я догадываюсь,
что это не болезнь, а
твое положение. Когда это будет?
— Отчего же? Я не вижу этого. Позволь мне думать,
что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти, те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе… И истинное уважение, — сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку. — Если б даже худшие предположения
твои были справедливы, я не беру и никогда не возьму на себя судить ту или другую сторону и не вижу причины, почему наши отношения должны измениться. Но теперь, сделай это, приезжай к жене.
— Я очень благодарен за
твое доверие ко мне, — кротко повторил он по-русски сказанную при Бетси по-французски фразу и сел подле нее. Когда он говорил по-русски и говорил ей «ты», это «ты» неудержимо раздражало Анну. — И очень благодарен за
твое решение. Я тоже полагаю,
что, так как он едет, то и нет никакой надобности графу Вронскому приезжать сюда. Впрочем…
— Я боюсь,
что она сама не понимает своего положения. Она не судья, — оправляясь говорил Степан Аркадьич. — Она подавлена, именно подавлена
твоим великодушием. Если она прочтет это письмо, она не в силах будет ничего сказать, она только ниже опустит голову.
— Алексей Александрович, поверь мне,
что она оценит
твое великодушие, — сказал он. — Но, видно, это была воля Божия, — прибавил он и, сказав это, почувствовал,
что это было глупо, и с трудом удержал улыбку над своею глупостью.
— Ах, я
что думала? Я думала о Москве, о
твоем затылке.
Когда доктор уехал, больной что-то сказал брату; но Левин расслышал только последние слова: «
твоя Катя», по взгляду же, с которым он посмотрел на нее, Левин понял,
что он хвалил ее.
— Только я не знаю, — вступилась княгиня-мать за свое материнское наблюдение за дочерью, — какое же
твое прошедшее могло его беспокоить?
Что Вронский ухаживал за тобой? Это бывает с каждою девушкой.
— Теперь вас не удержишь…. Отношения
твои и не могли зайти дальше,
чем должно; я бы сама вызвала его. Впрочем, тебе, моя душа, не годится волноваться. Пожалуйста, помни это и успокойся.
— Да
чем же? — с тою же улыбкой продолжала Кити. — Разве ты тоже не делаешь для других? И
твои хутора, и
твое хозяйство, и
твоя книга?…
— Ужаснее всего то,
что ты — какая ты всегда, и теперь, когда ты такая святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы, и вдруг такая дрянь… Не дрянь, зачем я его браню? Мне до него дела нет. Но за
что мое,
твое счастие?..
«Я совсем здорова и весела. Если ты за меня боишься, то можешь быть еще более спокоен,
чем прежде. У меня новый телохранитель, Марья Власьевна (это была акушерка, новое, важное лицо в семейной жизни Левина). Она приехала меня проведать. Нашла меня совершенно здоровою, и мы оставили ее до
твоего приезда. Все веселы, здоровы, и ты, пожалуйста, не торопись, а если охота хороша, останься еще день».
— Почему же ты думаешь,
что мне неприятна
твоя поездка? Да если бы мне и было это неприятно, то тем более мне неприятно,
что ты не берешь моих лошадей, — говорил он. — Ты мне ни разу не сказала,
что ты решительно едешь. А нанимать на деревне, во-первых, неприятно для меня, а главное, они возьмутся, но не довезут. У меня лошади есть. И если ты не хочешь огорчить меня, то ты возьми моих.