Неточные совпадения
Вся картина, которая рождается при этом
в воображении автора, носит на себе чисто уж исторический характер: от деревянного, во вкусе итальянских вилл, дома остались теперь одни только развалины; вместо сада,
в котором некогда были и подстриженные деревья, и гладко убитые дорожки, вам представляются группы бестолково растущих деревьев;
в левой стороне сада, самой поэтической, где прежде устроен был «Парнас»,
в последнее время один аферист построил винный завод; но и аферист уж этот лопнул, и завод его стоял без окон и без дверей —
словом, все, что было делом рук человеческих,
в настоящее время или полуразрушилось, или совершенно было уничтожено, и один только созданный богом вид на подгородное озеро, на самый городок, на идущие по другую сторону озера луга, — на которых, говорят, охотился Шемяка, — оставался по-прежнему прелестен.
Вы знаете, вся жизнь моя была усыпана тернием, и самым колючим из них для меня была лживость и лесть окружавших меня людей (
в сущности, Александра Григорьевна только и дышала одной лестью!..); но на склоне дней моих, — продолжала она писать, — я встретила человека, который не только сам не
в состоянии раскрыть уст своих для лжи, но гневом и ужасом исполняется, когда слышит ее и
в словах других.
— Не смею входить
в ваши расчеты, — начала она с расстановкою и ударением, — но, с своей стороны, могу сказать только одно, что дружба, по-моему, не должна выражаться на одних
словах, а доказываться и на деле: если вы действительно не
в состоянии будете поддерживать вашего сына
в гвардии, то я буду его содержать, — не роскошно, конечно, но прилично!.. Умру я, сыну моему будет поставлено это
в первом пункте моего завещания.
У него никогда не было никакой гувернантки, изобретающей приличные для его возраста causeries [легкий разговор, болтовня (франц.).] с ним; ему никогда никто не читал детских книжек, а он прямо схватился за кой-какие романы и путешествия, которые нашел на полке у отца
в кабинете;
словом, ничто как бы не лелеяло и не поддерживало
в нем детского возраста, а скорей игра и учение все задавали ему задачи больше его лет.
Странное дело, — эти почти бессмысленные
слова ребенка заставили как бы
в самом Еспере Иваныче заговорить неведомый голос: ему почему-то представился с особенной ясностью этот неширокий горизонт всей видимой местности, но
в которой он однако погреб себя на всю жизнь; впереди не виделось никаких новых умственных или нравственных радостей, — ничего, кроме смерти, и разве уж за пределами ее откроется какой-нибудь мир и источник иных наслаждений; а Паша все продолжал приставать к нему с разными вопросами о видневшихся цветах из воды, о спорхнувшей целой стае диких уток, о мелькавших вдали селах и деревнях.
Никто уже не сомневался
в ее положении; между тем сама Аннушка, как ни тяжело ей было,
слова не смела пикнуть о своей дочери — она хорошо знала сердце Еспера Иваныча: по своей стыдливости, он скорее согласился бы умереть, чем признаться
в известных отношениях с нею или с какою бы то ни было другою женщиной: по какому-то врожденному и непреодолимому для него самого чувству целомудрия, он как бы хотел уверить целый мир, что он вовсе не знал утех любви и что это никогда для него и не существовало.
— А это что такое? — продолжал Павел, показывая уже
в книге на ря (
слово, выбранное им, было: Варяги).
— Чего тут не уметь-то! — возразил Ванька, дерзко усмехаясь, и ушел
в свою конуру. «Русскую историю», впрочем, он захватил с собою, развернул ее перед свечкой и начал читать, то есть из букв делать бог знает какие склады, а из них сочетать какие только приходили ему
в голову
слова, и воображал совершенно уверенно, что он это читает!
Результатом этого разговора было то, что, когда вскоре после того губернатор и полицеймейстер проезжали мимо гимназии, Павел подговорил товарищей, и все они
в один голос закричали
в открытое окно: «Воры, воры!», так что те даже обернулись, но
слов этих, конечно, на свой счет не приняли.
— Нет-с, не был, да и не пойду! — сказал Павел, а между тем
слова «l'homme d'occasion» неизгладимыми чертами врезались
в его памяти.
— Ужасно скучаю, Еспер Иваныч; только и отдохнула душой немного, когда была у вас
в деревне, а тут бог знает как живу!.. — При этих
словах у m-me Фатеевой как будто бы даже навернулись слезы на глазах.
Из ее
слов Павел услышал: «Когда можно будет сделаться, тогда и сделается, а сказать теперь о том не могу!»
Словом, видно было, что у Мари и у Фатеевой был целый мир своих тайн,
в который они не хотели его пускать.
Мари вся покраснела, и надо полагать, что разговор этот она передала от
слова до
слова Фатеевой, потому что
в первый же раз, как та поехала с Павлом
в одном экипаже (по величайшему своему невниманию, муж часто за ней не присылал лошадей, и
в таком случае Имплевы провожали ее
в своем экипаже, и Павел всегда сопровождал ее), —
в первый же раз, как они таким образом поехали, m-me Фатеева своим тихим и едва слышным голосом спросила его...
Успокоенный
словами Фатеевой, что у Мари ничего нет
в Москве особенного, он сознавал только одно, что для него величайшее блаженство видаться с Мари, говорить с ней и намекать ей о своей любви.
Дневником, который Мари написала для его повести, Павел остался совершенно доволен: во-первых, дневник написан был прекрасным, правильным языком, и потом дышал любовью к казаку Ятвасу. Придя домой, Павел сейчас же вписал
в свою повесть дневник этот, а черновой, и особенно те места
в нем, где были написаны
слова: «о, я люблю тебя, люблю!», он несколько раз целовал и потом далеко-далеко спрятал сию драгоценную для него рукопись.
Приходская церковь Крестовниковых была небогатая: служба
в ней происходила
в низеньком, зимнем приделе, иконостас которого скорее походил на какую-то дощаную перегородку; колонны, его украшающие, были тоненькие; резьбы на нем совсем почти не было; живопись икон — нового и очень дурного вкуса; священник — толстый и высокий, но ризы носил коротенькие и узкие; дьякон — хотя и с басом, но чрезвычайно необработанным, —
словом, ничего не было, что бы могло подействовать на воображение, кроме разве хора певчих, мальчиков из ближайшего сиротского училища, между которыми были недурные тенора и превосходные дисканты.
Детушки-то нынче каковы!» Нельзя сказать, чтобы
в этих
словах не метилось несколько и на Павла, но почему полковник мог думать об сыне что-нибудь подобное, он и сам бы, вероятно, не мог объяснить того.
Александра Григорьевна взглянула на Павла. С одной стороны, ей понравилась речь его, потому что она услышала
в ней несколько витиеватых
слов, а с другой — она ей показалась по тону, по крайней мере, несколько дерзкою от мальчика таких лет.
Павла покоробило даже при этих
словах. Сам он был
в настоящие минуты слишком счастлив, — будущность рисовалась ему
в слишком светлых и приятных цветах, — чтобы сочувствовать озлобленным мыслям и сетованиям Дрозденко; так что он, больше из приличия, просидел у него с полчаса, а потом встал и начал прощаться.
При этих
словах Павел невольно взглянул на m-me Фатееву, но она почти до половины высунулась
в окно.
— Справедливое
слово, Михайло Поликарпыч, — дворовые — дармоеды! — продолжал он и там бунчать, выправляя свой нос и рот из-под подушки с явною целью, чтобы ему ловчее было храпеть, что и принялся он делать сейчас же и с замечательной силой. Ванька между тем, потихоньку и, видимо, опасаясь разбудить Макара Григорьева, прибрал все платье барина
в чемодан, аккуратно постлал ему постель на диване и сам сел дожидаться его; когда же Павел возвратился, Ванька не утерпел и излил на него отчасти гнев свой.
— Превосходно! — воскликнул Павел, которому сам Неведомов показался
в эти минуты таким же монахом-францисканцем, обнимающим своим умом и сердцем всю природу, и особенно его приятно поразили черты лица того, которые загорались какою-то восторженностью и вдохновением, когда он произносил некоторые
слова монолога.
Целую неделю Вихров горел как на угольях. Профессора он видел
в университете, но тот ни
слова не говорил с ним об его произведении.
Словом, вся эта природа, интересовавшая его прежде только каким-нибудь очень уж красивым местоположением, очень хорошей или чрезвычайно дурной погодой, каким-нибудь никогда не виданным животным, — стала теперь понятна ему
в своих причинах, явилась машиной,
в которой все было теснейшим образом связано одно с другим.
Неведомов, расставшись, таким образом, с предметом своей страсти, впал
в какую-то грустную меланхолию и часто, сидя
в обществе своих молодых товарищей, по целым часам
слова не проговаривал.
В оставленном им обществе, между тем, инженер тоже хотел было представить и передразнить Каратыгина [Каратыгин Василий Андреевич (1802—1853) — известный актер-трагик.] и Толченова [Толченов Павел Иванович (1787—1862) — артист московской и петербургской трупп на ролях резонеров.], но сделал это так неискусно, так нехудожественно, что даже сам заметил это и, не докончив монолога, на
словах уже старался пояснить то, что он хотел передать.
— Нет, не был! Со всеми с ними дружен был, а тут как-то перед самым их заговором, на счастье свое, перессорился с ними! Когда государю подали список всех этих злодеев, первое
слово его было: «А Коптин — тут,
в числе их?» — «Нет», — говорят. — «Ну, говорит, слава богу!» Любил, знаешь, его, дорожил им. Вскоре после того
в флигель-адъютанты было предложено ему — отказался: «Я, говорит, желаю служить отечеству, а не на паркете!» Его и послали на Кавказ: на, служи там отечеству!
— Юмор —
слово английское, — отвечал Павел не совсем твердым голосом, — оно означает известное настроение духа, при котором человеку кажется все
в более смешном виде, чем другим.
В кривляканьи какого-то жаргондиста [Жаргондист — искаженное
слово «жирондист».
На этих
словах священника Александр Иванович вышел с книжкою
в руках своего перевода. Он остановился посредине залы
в несколько трагической позе.
Александр Иванович зачитал:
в дикции его было много декламации, но такой умной, благородной, исполненной такого искреннего неподдельного огня, что — дай бог, чтобы она всегда оставалась на сцене!.. Произносимые стихи показались Павлу верхом благозвучия;
слова Федры дышали такою неудержимою страстью, а Ипполит — как он был
в каждом
слове своем,
в каждом движении, благороден, целомудрен! Такой высокой сценической игры герой мой никогда еще не видывал.
— Ты дорогу
в Перцово знаешь? — спросил Павел с первого же
слова.
— Нет, и вы
в глубине души вашей так же смотрите, — возразил ему Неведомов. — Скажите мне по совести: неужели вам не было бы тяжело и мучительно видеть супругу, сестру, мать,
словом, всех близких вам женщин — нецеломудренными? Я убежден, что вы с гораздо большею снисходительностью простили бы им, что они дурны собой, недалеки умом, необразованны. Шекспир прекрасно выразил
в «Гамлете», что для человека одно из самых ужасных мучений — это подозревать, например, что мать небезупречна…
Как некогда Христос сказал рабам и угнетенным: «Вот вам религия, примите ее — и вы победите с нею целый мир!», — так и Жорж Занд говорит женщинам: «Вы — такой же человек, и требуйте себе этого
в гражданском устройстве!»
Словом, она представительница и проводница
в художественных образах известного учения эмансипации женщин, которое стоит рядом с учением об ассоциации, о коммунизме, и по которым уж, конечно, миру предстоит со временем преобразоваться.
Ей самой, должно быть, хотелось повыучиться, потому что она
в отсутствие даже Павла все переписывала басни и вглядывалась
в каждое
слово их; но все-таки пользы мало от того происходило, — может быть, потому что ум-то и способности ее были обращены совсем уж
в другую сторону…
— Не слепой быть, а, по крайней мере, не выдумывать, как делает это
в наше время одна прелестнейшая из женщин, но не
в этом дело: этот Гомер написал сказание о знаменитых и достославных мужах Греции, описал также и богов ихних, которые беспрестанно у него сходят с неба и принимают участие
в деяниях человеческих, —
словом, боги у него низводятся до людей, но зато и люди, герои его, возводятся до богов; и это до такой степени, с одной стороны, простое, а с другой — возвышенное создание, что даже полагали невозможным, чтобы это сочинил один человек, а думали, что это песни целого народа, сложившиеся
в продолжение веков, и что Гомер только собрал их.
Вдруг
в спальной раздались какие-то удары и вслед за тем
слова горничной: «Клеопатра Петровна, матушка, полноте, полноте!» Но удары продолжались. Павел понять не мог, что это такое. Затем горничная с испуганным лицом вышла к нему.
Они дошли до Москворецкого моста, ни
слова не сказав друг с другом, и только когда сели
в лодку и поехали, Павел спросил Неведомова, как-то внимательно и грустно смотревшего на воду...
Кирьян на эти
слова вынул толстый, завернутый
в сахарную бумагу пакет и подал его Павлу. Тот развернул, и первое, что увидел, — это билеты приказа общественного призрения на его имя и тысяч на тридцать.
— Хорошо, я тебе буду отдавать, — сказал Павел, слышавший еще и прежде, что Макар Григорьев
в этом отношении считался высокочестным человеком и даже благодетелем, батькой мужицким слыл, и только на
словах уж очень он бранчив был и на руку дерзок; иной раз другого мужичка, ни за что ни про что, возьмет да и прибьет.
— Да, — подтвердил Павел, не вслушавшись
в последние
слова Макара Григорьева, — а между тем это может страшно ей повредить, наконец встревожит и огорчит умирающего человека, а я не хочу и не могу себе позволить этого.
— Ах, кстати, — перебил его Павел, вспомнив при
слове «с приданым» о деньгах, которыми так великодушно снабжал его Макар Григорьев
в продолжение последнего времени, — не угодно ли вам принять от меня мой долг!
Клеопатра Петровна уехала из Москвы, очень рассерженная на Павла. Она дала себе
слово употребить над собой все старания забыть его совершенно; но скука, больной муж, смерть отца Павла, который, она знала, никогда бы не позволил сыну жениться на ней, и, наконец, ожидание, что она сама скоро будет вдовою, — все это снова разожгло
в ней любовь к нему и желание снова возвратить его к себе. Для этой цели она написала ему длинное и откровенное письмо...
Я знала, что я лучше, красивее всех его возлюбленных, — и что же, за что это предпочтение; наконец, если хочет этого, то оставь уж меня совершенно, но он напротив, так что я не вытерпела наконец и сказала ему раз навсегда, что я буду женой его только по одному виду и для света, а он на это только смеялся, и действительно, как видно, смотрел на эти
слова мои как на шутку; сколько
в это время я перенесла унижения и страданий — и сказать не могу, и около же этого времени я
в первый раз увидала Постена.
Все
слова, напечатанные
в настоящем повествовании курсивом, были подчеркнуты
в письме Клеопатры Петровны по одному разу, а некоторые — даже и по два раза. Она явно хотела, по преимуществу, обратить на них внимание Вихрова, и он действительно заметил их и прежде всего поспешил ее успокоить и сейчас же написал ответ ей.
Павел от этих
слов Салова впал
в некоторое раздумье.
— И Неведомова позовите, — продолжал Салов, и у него
в воображении нарисовалась довольно приятная картина, как Неведомов, человек всегда строгий и откровенный
в своих мнениях, скажет Вихрову: «Что такое, что такое вы написали?» — и как у того при этом лицо вытянется, и как он свернет потом тетрадку и ни
слова уж не пикнет об ней; а
в то же время приготовлен для слушателей ужин отличный, и они, упитавшись таким образом вкусно, ни
слова не скажут автору об его произведении и разойдутся по домам, — все это очень улыбалось Салову.
— И не многие, потому это выходит человеку по рассудку его, а второе, и по поведенью; а у нас разве много не дураков-то и не пьяниц!.. Подрядчик! — продолжал Макар Григорьев, уж немного восклицая. — Одно ведь
слово это для всех — «подрядчик», а
в этом есть большая разница: как вот тоже и «купец» говорят; купец есть миллионер, и купец есть — на лотке кишками протухлыми торгует.
— Раменка околела-с. Вчерашний день, Иван пришел и говорит: «Дай, говорит, мне лошадь самолучшую; барин велел мне ехать проворней
в Перцово!» Я ему дал-с; он, видно, без рассудку гнал-с ее, верст сорок
в какие-нибудь часа три сделал; приехал тоже —
слова не сказал, прямо поставил ее к корму; она наелась, а сегодня и околела.
— Происходило то… — отвечала ему Фатеева, — когда Катя написала ко мне
в Москву, разные приближенные госпожи, боясь моего возвращения, так успели его восстановить против меня, что, когда я приехала и вошла к нему, он не глядит на меня, не отвечает на мои
слова, — каково мне было это вынести и сделать вид, что как будто бы я не замечаю ничего этого.