Неточные совпадения
— Касательно второго вашего ребенка, — продолжала Александра Григорьевна, — я хотела было писать прямо к графу. По дружественному нашему знакомству это было бы возможно; но сами согласитесь, что лиц, так высоко поставленных, беспокоить
о каком-нибудь определении в училище ребенка — совестно и неделикатно; а потому вот вам письмо к лицу, гораздо низшему, но, пожалуй, не менее сильному… Он друг нашего дома, и вы ему прямо можете
сказать, что Александра-де Григорьевна непременно велела вам это сделать!
Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем. Тот был охотник ходить с ружьем. Павел, как мы знаем, в детстве иногда бегивал за охотой, и как-то раз, идя с Николаем Силычем из гимназии,
сказал ему
о том (они всегда почти из гимназии ходили по одной дороге, хотя Павлу это было и не по пути).
Из ее слов Павел услышал: «Когда можно будет сделаться, тогда и сделается, а
сказать теперь
о том не могу!» Словом, видно было, что у Мари и у Фатеевой был целый мир своих тайн, в который они не хотели его пускать.
— А вот, кстати, — начал Павел, — мне давно вас хотелось опросить:
скажите, что значил, в первый день нашего знакомства, этот разговор ваш с Мари
о том, что пишут ли ей из Коломны, и потом она сама вам что-то такое говорила в саду, что если случится это — хорошо, а не случится — тоже хорошо.
Сказать ей прямо
о том у него не хватало, разумеется, ни уменья, ни смелости, тем более, что Мари, умышленно или нет, но даже разговор об чем бы то ни было в этом роде как бы всегда отклоняла, и юный герой мой ограничивался тем, что восхищался перед нею выходившими тогда библейскими стихотворениями Соколовского.
— Ты все тут
о любви пишешь, —
сказала она, не глядя на него.
Мари ничего на это не
сказала и потупила только глаза. Вскоре пришел Павел; Мари по крайней мере с полчаса не говорила ему
о своем переезде.
— Что ж вам за дело до людей!.. — воскликнул он сколь возможно более убедительным тоном. — Ну и пусть себе судят, как хотят! — А что, Мари,
скажите, знает эту грустную вашу повесть? — прибавил он: ему давно уже хотелось поговорить
о своем сокровище Мари.
— Друг мой!.. — воскликнула Фатеева. — Я никак не могла тогда
сказать вам того! Мари умоляла меня и взяла с меня клятву, чтобы я не проговорилась вам
о том как-нибудь. Она не хотела, как сама мне говорила, огорчать вас. «Пусть, говорит, он учится теперь как можно лучше!»
Он чувствовал некоторую неловкость
сказать об этом Мари; в то же время ему хотелось непременно
сказать ей
о том для того, чтобы она знала, до чего она довела его, и Мари, кажется, поняла это, потому что заметно сконфузилась.
— Садитесь, пожалуйста! —
сказал Салов, любезно усаживая Вихрова на диван и даже подкладывая ему за спину вышитую подушку. Сам он тоже развалился на другом конце дивана; из его позы видно было, что он любил и умел понежиться и посибаритничать. [Посибаритничать — жить в праздности и роскоши. От названия древнегреческого города Сибарис,
о жителях которого ходила молва как
о людях изнеженных.]
— Не в Москву тебе, кажется, надобно, шельмец ты этакий! —
сказал ему полковник и погрозил пальцем. Старик, кажется, догадывался
о волновавших сына чувствованиях и, как ни тяжело было с ним расстаться, однако не останавливал его.
— А что,
скажите, — начал он, — какого вы мнения
о Жорж Занд? Мне никогда не случалось с вами говорить
о ней.
Как некогда Христос
сказал рабам и угнетенным: «Вот вам религия, примите ее — и вы победите с нею целый мир!», — так и Жорж Занд говорит женщинам: «Вы — такой же человек, и требуйте себе этого в гражданском устройстве!» Словом, она представительница и проводница в художественных образах известного учения эмансипации женщин, которое стоит рядом с учением об ассоциации,
о коммунизме, и по которым уж, конечно, миру предстоит со временем преобразоваться.
Он даже не
сказал Фатеевой
о полученном письме и решился прежде всего приискать себе уроки.
— Теперь-с
о зале надобно похлопотать, —
сказал он, стараясь позамять происшедший между всеми конфуз.
— Ну, что же делать, очень жаль! — говорил Павел, находя и со своей стороны совершенно невозможным, чтобы она в этом положении появилась на сцене. — До свиданья! —
сказал он и ушел опять к Анне Ивановне, которая была уже в шляпке. Он посадил ее на нарочно взятого лихача, и они понеслись на Никитскую. Фатееву Павел в эту минуту совершенно забыл. Впереди у него было искусство и мысль
о том, как бы хорошенько выучить Анну Ивановну сыграть роль Юлии.
— Да бог с ним и с его духовной! По векселю и на свою седьмую часть я и без нее получила бы все имение!.. Я об этом ему ни слова и не говорила! Катишь и священник уж
сказали ему
о том.
— После этого вам сказки надобно только слушать, —
сказал Павел, — если вы не хотите ничего читать
о том, что существует!
—
О, —
сказал доктор, беря ее за руку и всматриваясь в ее лицо, — вы мало же поправились за границей, мало!
Я
сказала ему
о причине моего приезда.
Я забыл
сказать, что оба брата Захаревские имеют довольно странные имена: старший называется Иларион Ардальоныч, а младший — Виссарион Ардальоныч. Разговор, разумеется, начался
о моей ссылке и
о причине, подавшей к этому повод. Иларион Захаревский несколько раз прерывал меня, поясняя брату с негодованием некоторые обстоятельства. Но тот выслушал все это весьма равнодушно.
О себе мне тебе
сказать много нечего.
— Позвольте, я сам буду допрашивать и писать, —
сказал он, почти насильно вырывая у Миротворского перо и садясь писать: во-первых, в осмотре он написал, что подлобники хотя и были раскиданы, но домовладелец объяснил, что они у него всегда так лежат, потому что на них молятся его домашние, что ладаном хотя и пахнуло, но дыма, который бы свидетельствовал
о недавнем курении, не было, — в потолке две тесины, по показанию хозяина, были не новые.
Это сторона, так
сказать, статистическая, но у раскола есть еще история, об которой из уст ихних вряд ли что можно будет узнать, — нужны книги; а потому, кузина, умоляю вас, поезжайте во все книжные лавки и везде спрашивайте — нет ли книг об расколе; съездите в Публичную библиотеку и, если там что найдете, велите сейчас мне все переписать, как бы это сочинение велико ни было; если есть что-нибудь в иностранной литературе
о нашем расколе, попросите Исакова выписать, но только, бога ради, — книг, книг об расколе, иначе я задохнусь без них ».
Оставшись один, герой мой предался печальным размышлениям об этом мерзейшем внешнем русском образовании, которое только дает человеку лоск сверху, а внутри, в душе у него оставляет готовность на всякую гнусность и безобразие, — и вместе с тем он послал
сказать смотрителю, что приедет сейчас в острог произвести дознание
о происшедших там беспорядках.
— Интересно мне знать, — заговорил он однажды, ходя взад и вперед по комнате и как бы вовсе не желая ничего этим
сказать, — говорила ли ты когда-нибудь и что-нибудь с этим господином
о любви?
— А вот это мы увидим, когда осмотрим лес, —
сказал Вихров. — Сотский, ты должен лучше всех знать: есть здесь слух
о каких-нибудь бегунах? — обратился он вдруг к сотскому.
— Секрет? — повторил как бы флегматически Вихров и внутренно уже испугавшись. Впрочем, подумав, он решился с Юлией быть совершенно откровенным, если она и
скажет ему что-нибудь
о своих чувствах.
— Умер наш с тобой Макар Григорьич! —
сказал ей Вихров, уже получивший
о том известие.
— Я надеюсь, что вы не рассказали вашему мужу
о том, что я вам когда-то говорил
о Мари, —
сказал он.
Героя моего последнее время сжигало нестерпимое желание
сказать Мари
о своих чувствах; в настоящую минуту, например, он сидел против нее — и с каким бы восторгом бросился перед ней, обнял бы ее колени, а между тем он принужден был сидеть в скромнейшей и приличнейшей позе и вести холодный, родственный разговор, — все это начинало уж казаться ему просто глупым: «Хоть пьяну бы, что ли, напиться, — думал он, — чтобы посмелее быть!»
По расчету времени Мари можно было еще пробыть в Воздвиженском около недели; но напрасно мои влюбленные старались забыть все и предаться только счастью любви: мысль
о предстоящей разлуке отравляла их каждую минуту, так что Мари однажды
сказала...
Там каждый актер и каждая актриса только и хлопотали
о том, чтобы как-нибудь
сказать поестественнее, даже писать и есть они старались так же продолжительно, как продолжительно это делается в действительной жизни, — никому и в голову не приходило, что у сцены есть точно действительность, только своя, особенная, одной ей принадлежащая.
— Поезжай, —
сказала она ему, — он очень участвовал, когда мы хлопотали
о твоем освобождении.
— А
скажите вот еще: что за народ здесь вообще? Меня ужасно это поражает: во-первых, все говорят
о чем вам угодно, и все, видимо, не понимают того, что говорят!
Мари хотела что-то такое на это
сказать, но приехал Евгений Петрович, и продолжать при нем далее разговор
о таких отвлеченных предметах было совершенно невозможно, потому что он на первых же словах обрезал бы и
сказал, что все это глупости.