Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец
остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Я не могу здесь больше
оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок
и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить
и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он
только бесчестит Божий дар!
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не
остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека,
и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая
и кнутом,
и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем
и тени добродетели, а
остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне
остались только старые бабы да малые ребята.
Словом, ни одного часа не приходилось ему
оставаться дома,
и в гостиницу приезжал он с тем
только, чтобы заснуть.
По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть
и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх;
и если бы село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь,
остался с ними на верхушке воды, слегка
только под ними покряхтывал да пускал носом
и ртом пузыри.
Все они были до того нелепы, так странны, так мало истекали из познанья людей
и света, что
оставалось только пожимать плечами да говорить: «Господи боже! какое необъятное расстояние между знаньем света
и уменьем пользоваться этим знаньем!» Почти все прожекты основывались на потребности вдруг достать откуда-нибудь сто или двести тысяч.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет
только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое
и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж
и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая
и останется: некому перебить.
Он слушал
и химию,
и философию прав,
и профессорские углубления во все тонкости политических наук,
и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что профессор в три года успел
только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это
оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.
Какую-то особенную ветхость заметил он на всех деревенских строениях: бревно на избах было темно
и старо; многие крыши сквозили, как решето; на иных
оставался только конек вверху да жерди по сторонам в виде ребр.
— Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости
и могилы — все вам
остается, перевод
только на бумаге. Ну, так что же? Как же? отвечайте, по крайней мере.
Так, томимый голодом в изнеможении засыпает
и видит перед собою роскошные кушанья
и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения,
и ему кажется легче; но
только проснулся — мечта исчезает…
остается удвоенный голод
и отчаяние!
Я поместил в этой книге
только то, что относилось к пребыванию Печорина на Кавказе; в моих руках
осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь
и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой
и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо
и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, —
и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы
и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую
только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Потом пустился я в большой свет,
и скоро общество мне также надоело; влюблялся в светских красавиц
и был любим — но их любовь
только раздражала мое воображение
и самолюбие, а сердце
осталось пусто…
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть
и рассуждать; если бы
только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие
и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть,
и злодейств, еще
остается ему преодолеть
и совершить, чтобы вырваться отсюда
и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все
и тотчас пошел бы сам на себя объявить,
и не от страху даже за себя, а от одного
только ужаса
и отвращения к тому, что он сделал.
Они положили ждать
и терпеть. Им
оставалось еще семь лет; а до тех пор столько нестерпимой муки
и столько бесконечного счастия! Но он воскрес,
и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим, а она — она ведь
и жила
только одною его жизнью!
До его квартиры
оставалось только несколько шагов. Он вошел к себе, как приговоренный к смерти. Ни о чем не рассуждал
и совершенно не мог рассуждать; но всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли
и что все вдруг решено окончательно.
Папаша был статский полковник
и уже почти губернатор; ему
только оставался всего один какой-нибудь шаг, так что все к нему ездили
и говорили: «Мы вас уж так
и считаем, Иван Михайлыч, за нашего губернатора».
Меж тем комната наполнилась так, что яблоку упасть было негде. Полицейские ушли, кроме одного, который
оставался на время
и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно на лестницу. Зато из внутренних комнат высыпали чуть не все жильцы г-жи Липпевехзель
и сначала было теснились
только в дверях, но потом гурьбой хлынули в самую комнату. Катерина Ивановна пришла в исступление.
Они уже сходились; между ними
оставалась всего одна
только лестница, —
и вдруг спасение!
Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: «Стало быть, этот немец теперь выезжает,
и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице
и на этой площадке,
остается, на некоторое время,
только одна старухина квартира занятая.
Но не было ничего, кажется, никаких следов;
только на том месте, где панталоны внизу осеклись
и висели бахромой, на бахроме этой
оставались густые следы запекшейся крови.
— Ну,
и руки греет,
и наплевать! Так что ж, что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем роде
только хорош! А прямо-то, во всех-то родах смотреть — так много ль людей хороших
останется? Да я уверен, что за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да
и то если с тобой в придачу!..
— А вы убеждены, что не может? (Свидригайлов прищурился
и насмешливо улыбнулся.) Вы правы, она меня не любит; но никогда не ручайтесь в делах, бывших между мужем
и женой или любовником
и любовницей. Тут есть всегда один уголок, который всегда всему свету
остается неизвестен
и который известен
только им двум. Вы ручаетесь, что Авдотья Романовна на меня с отвращением смотрела?
— Не знаю, они на той квартире должны;
только хозяйка, слышно, говорила сегодня, что отказать хочет, а Катерина Ивановна говорит, что
и сама ни минуты не
останется.
— Говорил? Забыл. Но тогда я не мог говорить утвердительно, потому даже невесты еще не видал; я
только намеревался. Ну, а теперь у меня уж есть невеста,
и дело сделано,
и если бы
только не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял
и сейчас к ним повез, — потому я вашего совета хочу спросить. Эх, черт! Всего десять минут
остается. Видите, смотрите на часы; а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в своем то есть роде, — куда вы? Опять уходить?
— Совсем тебе не надо,
оставайся! Зосимов ушел, так
и тебе надо. Не ходи… А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня! Да что вы опять замолчали? Все
только я да я говорю…
— Это другая сплетня! — завопил он. — Совсем, совсем не так дело было! Вот уж это-то не так! Это все Катерина Ивановна тогда наврала, потому что ничего не поняла!
И совсем я не подбивался к Софье Семеновне! Я просто-запросто развивал ее, совершенно бескорыстно, стараясь возбудить в ней протест… Мне
только протест
и был нужен, да
и сама по себе Софья Семеновна уже не могла
оставаться здесь в нумерах!
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни
остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует
и клянется, что она будет мне послушною, верною
и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня
только одно мое уважение
и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда
и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале,
и на такой узенькой площадке, чтобы
только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение
и вечная буря, —
и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
— Упокой, господи, ее душу! — воскликнула Пульхерия Александровна, — вечно, вечно за нее бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня, без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой
оставалось,
и мы с Дунечкой
только и рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы не брать
только у этого, пока сам не догадается.
Свет померк скоро, но мука
осталась,
и Зосимов, наблюдавший
и изучавший своего пациента со всем молодым жаром
только что начинающего полечивать доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости как бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж избегнуть.
Я говорил
только к тому, что на совести вашей ровно ничего не
останется, если бы даже… если бы даже вы
и захотели спасти вашего брата добровольно, так, как я вам предлагаю.
Уже обступили Кукубенка, уже семь человек
только осталось изо всего Незамайковского куреня; уже
и те отбиваются через силу; уже окровавилась на нем одежда.
Небольшой кусок хлеба, проглоченный ею, произвел
только боль в желудке, отвыкшем от пищи,
и она
оставалась часто без движения по нескольку минут на одном месте.
Слышал он
только, что был пир, сильный, шумный пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не
осталось вина ни капли, расхитили гости
и слуги все дорогие кубки
и сосуды, —
и смутный стоит хозяин дома, думая: «Лучше б
и не было того пира».
Только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как
и мы, земля наша!
Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки
остались только в песнях да в народных домах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки
и битвы на Украйне за унию.
Старые господа умерли, фамильные портреты
остались дома
и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте
и важности фамилии всё глохнут или живут
только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.
Оставались только два сухаря; он вздохнул свободно
и решился взглянуть туда, куда пошла Ольга…
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви
оставалось праздное время
и праздное место в сердце, если вопросы ее не все находили полный
и всегда готовый ответ в его голове
и воля его молчала на призыв ее воли,
и на ее бодрость
и трепетанье жизни он отвечал
только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты,
и теплый, сказочный мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся в сером цвете.
— Не торопитесь, — прибавил он, — скажите, чего я стою, когда кончится ваш сердечный траур, траур приличия. Мне кое-что сказал
и этот год. А теперь решите
только вопрос: ехать мне или…
оставаться?
И очарование разрушено этим явным, не скрываемым ни перед кем желанием
и этой пошлой, форменной похвалой его искусству рассказывать. Он
только соберет все мельчайшие черты,
только удастся ему соткать тончайшее кружево,
остается закончить какую-нибудь петлю — вот ужо, вот сейчас…
Захар сделал вид, что будто шагнул, а сам
только качнулся, стукнул ногой
и остался на месте.
Что ему делать теперь? Идти вперед или
остаться? Этот обломовский вопрос был для него глубже гамлетовского. Идти вперед — это значит вдруг сбросить широкий халат не
только с плеч, но
и с души, с ума; вместе с пылью
и паутиной со стен смести паутину с глаз
и прозреть!
Основная идея плана, расположение, главные части — все давно готово у него в голове;
остались только подробности, сметы
и цифры.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца, никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе.
Только с бароном фон Лангвагеном часто
остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи, но почти всегда при Ольге;
и то они все больше молчат, но молчат как-то значительно
и умно, как будто что-то знают такое, чего другие не знают, но
и только.
Даже если муж
и превышает толпу умом — этой обаятельной силой в мужчине, такие женщины гордятся этим преимуществом мужа, как каким-нибудь дорогим ожерельем,
и то в таком
только случае, если ум этот
остается слеп на их жалкие, женские проделки. А если он осмелится прозирать в мелочную комедию их лукавого, ничтожного, иногда порочного существования, им делается тяжело
и тесно от этого ума.