На своей стороне у ней не было ни кола, ни двора, ни угла, ни притула [Притул, или притулье, — приют, убежище, кров; происходит от глагола «притулять», имеющего три значения: прислонить или приставить, прикрыть или приютить.]; одно
только и осталось за душой богачество: наготы да босоты изувешаны шесты, холоду да голоду анбары полны…
Неточные совпадения
Остаюсь в сумненьи, парчовые ли
только омофоры следует делать, али можно
и шитые.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя
осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы
и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало.
Только о том теперь
и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
Так
и тут от зверья большая обида бывает: придешь, силки спущены, а от рябков
только перышки
остались; подлая лиса либо куница прежде тебя успела убрать…
Дюков тоже завалился на боковую. Один
только постник Стуколов
остался свежим
и бодрым… Когда сотрапезники потащились к постелям, презрительно поглядел он на объевшихся, сел за стол
и принялся писать.
А мы с Варенькой каждый день вас поминаем, как летось гостили в вашей обители
и уж так вами были обласканы,
и уж так всем были удовольствованы, что
остается только Богу молиться, чтоб
и еще когда сподобил в вашем честном пребывании насладиться спасительною вашею беседой.
Хоть
и дорожиться зачнут Кожевниковы, давай, что запросят, денег не жалей —
остались бы
только за нами места.
— Ну, брат, этот паспорт нам не с руки, — взглянув на него, сказал Колышкин. — Трехмесячный,
и сроку
только две недели
остается. Тебе надо годовой хоть выправить, а еще того лучше года на три.
— Чего ведь не придумают! — продолжал Патап Максимыч. — Человеку от беды неминучей надо спастись,
и для того стоит ему
только клобук да манатью на себя вздеть… Так нет, не смей, не моги, не то в старцах на всю жизнь
оставайся… В каком это Писании сказано?.. А?.. Ну-ка, покажи — в каком?
— Полно, Патапушка, все одного кустика ветки, всех одним дождичком мочит, одним солнышком греет, — сказала Манефа. — Может,
и с ними льзя по-доброму да по-хорошему сладиться. Я бы, кажись, в одной свитке
осталась, со всех бы икон ризы сняла,
только бы на старом месте дали век свой дожить… Другие матери тоже ничего бы не пожалели!.. Опять же
и благодетели нашлись бы, они б не оставили…
Все поклали в сундуки —
и одежу,
и посуду,
и другие вещи: мебель
только да цветы
остались. Уложившись, успокоилась Марья Гавриловна,
и не то утомилась она непривычною работою, не то на душу темное облачко налетело, вдруг опустилась
и взгрустнула.
На другой день нанял он особый домик, на краю города, в глухом, немощеном
и поросшем травой переулке… На то было непременное желанье Марьи Гавриловны… Переезжая, потребовала она, чтоб Алексей
оставался в гостинице
и навещал ее
только днем… Поморщился тот, но спорить не стал.
Немного часов
остается до полночи, когда на одно мановенье тот чудный цветок распускается.
Только что наступит полночь, из середины широколистного папоротника поднимается цветочная почка, шевéлится она, двигается, ровно живая,
и вдруг с страшным треском разрывается,
и тут является огненный цвет… Незримая рука тотчас срывает его… То «цвет-огонь», дарованный богом Ярилой первому человеку… То — «царь-огонь»…
Чин чином справили свой праздник Бояркины. Постороннего народа за столами на широком дворе
и почетных гостей в тесной келарне было немало. Всем учрежденье за трапезой было довольное. Все обошлось хорошо, уставно
и в должном порядке.
И когда по окончании обеда
остались в келарне
только свои, утомленная хлопотами мать Таисея, присев на лавочке, радостно перекрестилась
и молвила...
— Не узнает?.. Как же?.. Разве такие дела
остаются в тайне? — сказал Семен Петрович. — Рано ли, поздно ли — беспременно в огласку войдет… Несть тайны, яже не открыется!.. Узнал же вот я, по времени также
и другие узнают. Оглянуться не успеешь, как ваше дело до Патапа дойдет.
Только доброе молчится, а худое лукавый молвой по народу несет… А нешто сама Прасковья станет молчать, как ты от нее откинешься?.. А?.. Не покается разве отцу с матерью? Тогда, брат, еще хуже будет…
— Без нашего брата тут нельзя… — отвечал Федор. — Потому, ускакать надо. Мне вот у тебя на двадцатой свадьбе доведется быть… Завсегда удавалось, раз
только не успели угнать.
И колотили же нас тогда… ой-ой! Три недели валялся, насилу отдох. До сих пор знатко
осталось, — промолвил он, показывая на широкий рубец на правой скуле… — Отбили, ареды!..
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец
остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Я не могу здесь больше
оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок
и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить
и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он
только бесчестит Божий дар!
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не
остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека,
и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая
и кнутом,
и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем
и тени добродетели, а
остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне
остались только старые бабы да малые ребята.