Неточные совпадения
По домам обучать Красноглазиха не ходила, разве
только к самым богатым; мальчики, иногда
и девочки сходились к ней в лачужку, что поставил ей какой-то дальний сродник на огороде еще тогда, как она
только что надела черное
и пожелала навек
остаться христовой невестой.
— Все это хорошо
и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно
только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец —
останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
Опять же рыбу, как ни посоли, всю съедят, товар на руках не
останется; серому человеку та
только рыба
и лакома, что хорошо доспела, маленько, значит, пованивает.
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир
и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть
и Меркулова,
и Зиновья Алексеича
и какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем, лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать
и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза,
осталась на месте
и только кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то на сестру.
— Зачем нам, ваше степенство, твой уговор забывать? Много тогда довольны
остались вашей милостью. Потому
и держим крепко заказ, — бойко ответил ямщик. — Ежели когда лишняя муха летает,
и тогда насчет того дела молчок… Это я тебе
только молвил, а другому кому ни-ни, ни гугу. Будь надежен, в жизни от нас никто не узнает.
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать такой обед, какой
только у исправника в его именины он готовит.
И Никитин в грязь лицом себя не ударил. Воздáл Петр Степаныч честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном
и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики
и какой-то вкусный сладкий пирог с голодухи очень понравились Самоквасову.
И много тем довольны
остались Феклист с хозяюшкой
и сам Никитин, получивший от гостя рублевку.
Своего хлеба теперь у него не
только до самой нови на прожиток становилось, но
оставалось и бычкам на зимний корм.
Только всего
и оставалось у ней, все остальное мужики разобрали, чтобы было чем чубаловское винцо закусывать.
Возвращаясь на родину, правда, он привез очень большие для крестьянского обихода деньги, но после устройства дома, приписки в купцы
и покупки земли залежных у него
осталось всего
только две тысячи.
От той избы занялась другая, третья,
и к утру ото всех строений, что ставлены были у Марка Данилыча для рабочих,
только угли да головешки
остались.
Больше недели прошло с той поры, как Марко Данилыч получил письмо от Корнея. А все не может еще успокоиться, все не может еще забыть ставших ему ненавистными Веденеева с Меркуловым, не может забыть
и давнего недруга Орошина. С утра до ночи думает он
и раздумывает, как бы избыть беды от зятьев доронинских, как бы утопить Онисима Самойлыча, чтоб о нем
и помину не
осталось.
Только и не серчал, что при Дуне да при Марье Ивановне, на Дарью Сергевну стал
и ворчать,
и покрикивать.
— Не оставьте вашей добротой, явите милость, — низко кланяясь, радостно промолвил Терентий. — Век бы служил вам верой
и правдой. В неволе к работе привык,
останетесь довольны…
Только не знаю, как же насчет воли-то?
Вынул из кармана ключ Николай Александрыч
и отпер тяжелый замок, висевший на железных дверях сионской горницы. Вошел он туда
только с братом
и дворецким. Прочие
остались на прежних местах в глубоком молчанье. Один Софронушка вполголоса лепетал какую-то бессмыслицу, да дьякон, соскучась, что долго не отворяют дверей, заголосил...
— Ты внешний
только образ сокровенной тайны видела, — продолжала Варенька, — а пока
останешься язычницей, не можешь принять «внутренняя» этой тайны. Когда «приведут» тебя — все поймешь, все уразумеешь. Тогда тайна покажет тебе богатство Господней славы… Помнишь, что сказал он тебе устами Катеньки?.. Не колебли же мыслей, гони прочь лукавого
и будешь избрáнным сосудом славы… Истину говорю тебе.
Осталась ни вдова, ни мужня жена Аграфена Ивановна Мутовкина с шестерыми детьми, мал мала меньше… Поднимала их мать одного за другим на ноги, но как
только подрастет работничек, смерть то́тчас придет к нему.
Осталась Аграфена с двумя дочерьми,
и пошло бабье хозяйство врознь да мимо.
Не лучше Марку Данилычу. Правая сторона совсем отнялась, рот перекосило, язык онемел. Хочет что-то сказать, но
только мычит да чуть-чуть маячит здоровой рукой. Никто, однако, не может понять, чего он желает. Лекарь объявил Дарье Сергевне, что, если
и будет ему облегченье, все-таки он с постели не встанет
и до смерти
останется без языка.
— Ничего пока не известно, — отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все
останется. Видно, попугали матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая — знать никого не хотела, в ус никому не дула, вот за это их маленько
и шугнули. Еще не так бы надо. Что живут?
Только небо коптят.
— Полноте, Патап Максимыч. Я ведь это
только для деточек, — сказала Марфа Михайловна. — Молоды еще, со́блазнов пока, слава Богу, не разумеют. Зачем прежде поры-времени им знать про эти дела?.. Пускай подольше в ангельской чистоте
остаются. По времени узнают все
и всего натерпятся. А память о добром детстве
и на старости лет иной раз спасает от худого.
— Благодетель вы наш, — отвечала плачущая
и взволнованная Дарья Сергевна. — Нежданный-эт гость лучше жданных двух, а вы к нам не гостить, а с Божьей милостью приехали. Мы до вас было думали, что Марк-от Данилыч ничего не понимает, а
только вы подошли,
и за руку-то вас взял,
и радостно таково посмотрел на вас,
и слезыньки покатились у него. Понимает, значит, сердечный, разум-от, значит, при нем
остался. Челом до земли за ваше неоставленье!
Поликарп Андреич вдвоем
остался с отцом Прохором. Долго рассуждали они, как быть с Дуней. Наконец решили так:
только что исправит она свои покупки, отправить ее к отцу с Акулиной Егоровной, а меж тем послать письмо к Марку Данилычу
и отписать, где теперь она находится
и в какой день намерена в дорогу выехать.
— С тоски, Аграфена Петровна, с одной
только тоски, — отвечал Самоквасов. — Опротивел мне Божий свет, во всем я отчаялся. «Дай, подумал я, съезжу в Комаров, там много знакомых. Не размыкаю ли с ними кручину». Однако напрасно ездил. Хоть бы словечко кто мне по душе сказал. Все
только говорили, что очень я переменился — ни прежнего-де удальства, ни прежней отваги, ни веселости нисколько во мне не
осталось. Тоски в Комарове прибыло,
и там я пробыл всего трое суток.
С домом
оставалось только развязаться, тогда бы
и дело с концом, но продать большой дом в маленьком городке — не лапоть сплести.
— Так
и быть, сведу вас, — сказала Аграфена Петровна, —
только много с ней не говорить
и долго не
оставаться. Ведь это не Фленушка. Робка моя Дуня
и стыдлива. Испортите дело — пеняйте на себя. Сама при вас буду — меня во всем извольте слушаться; скажу: «Довольно» — уходите, скажу: «Не говорите» — молчите.
Николай Александрыч взят
и неведомо куда отвезен, так что в Луповицах теперь
остались только Андрей Александрыч с супругой
и с дочкой, к имению же приставлена опека,
и опекун ни на самое короткое время из Луповиц не выезжает.
Из двадцати с лишком часовен
и моленных
только три уцелело после бывшего пожара, прочие как вновь построенные
остались запечатанными
и чрез несколько времени земскою полицией были сломаны.
Не послушалась тогда мать Августа уговоров на соборе прочих игумений, не свезла в Москву эту икону, с которой связано давнишнее предание, что скиты керженские
и чернораменские
останутся неприкосновенными до тех
только пор, покамест она не будет поставлена в великороссийской церкви, — а вот она теперь у отца Тарасия.
Были оставлены на своих местах
только приписанные к ним по ревизии,
и каждой жительнице отведено было по просторной келье, но таких приписанных по всем скитам
осталось не больше восьмидесяти старых старух, а прежде всех обительских жителей было без малого тысяча.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец
остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Я не могу здесь больше
оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок
и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить
и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он
только бесчестит Божий дар!
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не
остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека,
и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая
и кнутом,
и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем
и тени добродетели, а
остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне
остались только старые бабы да малые ребята.