Неточные совпадения
— Я не проповедую коммунизма, кузина, будьте покойны. Я
только отвечаю на ваш вопрос: «что делать»,
и хочу доказать, что никто не имеет права не знать жизни. Жизнь сама тронет, коснется, пробудит от этого блаженного успения —
и иногда очень грубо. Научить «что делать» — я тоже не могу, не умею. Другие научат. Мне хотелось бы разбудить вас: вы спите, а не живете. Что из этого выйдет, я не знаю — но не могу
оставаться и равнодушным к вашему сну.
Он медленно ушел домой
и две недели ходил убитый, молчаливый, не заглядывал в студию, не видался с приятелями
и бродил по уединенным улицам. Горе укладывалось, слезы иссякли, острая боль затихла,
и в голове
только оставалась вибрация воздуха от свеч, тихое пение, расплывшееся от слез лицо тетки
и безмолвный, судорожный плач подруги…»
— Успокойтесь: ничего этого нет, — сказала она кротко, —
и мне
остается только поблагодарить вас за этот новый урок, за предостережение. Но я в затруднении теперь, чему следовать: тогда вы толкали туда, на улицу — теперь… боитесь за меня. Что же мне, бедной, делать!.. — с комическим послушанием спросила она.
Вот тут Райский поверял себя, что улетало из накопившегося в день запаса мыслей, желаний, ощущений, встреч
и лиц. Оказывалось, что улетало все —
и с ним
оставалась только Вера. Он с досадой вертелся в постели
и засыпал — все с одной мыслью
и просыпался с нею же.
— С тобой случилось что-нибудь, ты счастлива
и захотела брызнуть счастьем на другого: что бы ни было за этим, я все принимаю, все вынесу — но
только позволь мне быть с тобой, не гони, дай
остаться…
Она пробралась к развалившейся
и полусгнившей беседке в лесу, который когда-то составлял часть сада. Крыльцо отделилось от нее, ступени рассохлись, пол в ней осел,
и некоторые доски провалились, а другие шевелились под ногами.
Оставался только покривившийся набок стол, да две скамьи, когда-то зеленые,
и уцелела еще крыша, заросшая мхом.
— Хорошо,
оставайтесь! — прибавила потом решительно, — пишите ко мне,
только не проклинайте меня, если ваша «страсть», — с небрежной иронией сделала она ударение на этом слове, —
и от этого не пройдет! — «А может быть,
и пройдет… — подумала сама, глядя на него, — ведь это так, фантазия!»
— Вы мне нужны, — шептала она: — вы просили мук, казни — я дам вам их! «Это жизнь!» — говорили вы: — вот она — мучайтесь,
и я буду мучаться, будем вместе мучаться… «Страсть прекрасна: она кладет на всю жизнь долгий след,
и этот след люди называют счастьем!..» Кто это проповедовал? А теперь бежать: нет!
оставайтесь, вместе кинемся в ту бездну! «Это жизнь,
и только это!» — говорили вы, — вот
и давайте жить! Вы меня учили любить, вы преподавали страсть, вы развивали ее…
— Не знаю! — сказал он с тоской
и досадой, — я знаю
только, что буду делать теперь, а не заглядываю за полгода вперед. Да
и вы сами не знаете, что будет с вами. Если вы разделите мою любовь, я
останусь здесь, буду жить тише воды, ниже травы… делать, что вы хотите… Чего же еще? Или… уедем вместе! — вдруг сказал он, подходя к ней.
Его новые правда
и жизнь не тянули к себе ее здоровую
и сильную натуру, а послужили
только к тому, что она разобрала их по клочкам
и осталась вернее своей истине.
От этого она
только сильнее уверовала в последнее
и убедилась, что — как далеко человек ни иди вперед, он не уйдет от него, если
только не бросится с прямой дороги в сторону или не пойдет назад, что самые противники его черпают из него же, что, наконец, учение это — есть единственный, непогрешительный, совершеннейший идеал жизни, вне которого
остаются только ошибки.
Ему казалось невероятно, чтобы Марк устоял в своих понятиях
и остался только на дне обрыва.
За отсутствием Татьяны Марковны Тушин вызвался быть хозяином Малиновки. Он называл ее своей зимней квартирой, предполагая ездить каждую неделю, заведовать домом, деревней
и прислугой, из которой
только Василиса, Егор, повар
и кучер уезжали с барыней в Новоселово. Прочие все
оставались на месте, на своем положении. Якову
и Савелью поручено было состоять в распоряжении Тушина.
Но ни Тушин, ни Вера, ни сама Татьяна Марковна, после ее разговора с первым, не обменялись ни одним словом об этом. Туманное пятно
оставалось пятном, не
только для общества, но для самих действующих лиц, то есть для Тушина
и бабушки.
—
Останьтесь,
останьтесь! — пристала
и Марфенька, вцепившись ему в плечо. Вера ничего не говорила, зная, что он не
останется,
и думала
только, не без грусти, узнав его характер, о том, куда он теперь денется
и куда денет свои досуги, «таланты», которые вечно будет
только чувствовать в себе
и не сумеет ни угадать своего собственного таланта, ни остановиться на нем
и приспособить его к делу.
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец
остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Я не могу здесь больше
оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок
и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить
и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он
только бесчестит Божий дар!
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не
остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека,
и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая
и кнутом,
и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем
и тени добродетели, а
остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне
остались только старые бабы да малые ребята.