Неточные совпадения
«Где это, — подумал Раскольников, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале,
и на такой узенькой площадке, чтобы
только две ноги можно было поставить, а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение
и вечная буря, —
и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать.
Остается жить, чтобы «
только проходить мимо». Один миг радости, один просто красивый миг, —
и за него можно отдать всю эту нудную, темную
и бессмысленную жизнь.
Для Достоевского же нет добродетели, если нет бессмертия;
только убить себя
остается, если нет бессмертия; невозможно жить
и дышать, если нет бессмертия. На что нужен был бы Достоевскому бог, если бы предприятие александрийской женщины удалось? Знаменательная черточка: для Достоевского понятия «бог»
и «личное бессмертие человека» неразрывно связаны между собою, для него это простые синонимы. Между тем связь эта вовсе ведь не обязательна.
Тут возможно
только мятежное решение Ивана Карамазова: «Лучше уж я
останусь при неотмщенном страдании моем
и неутомленном негодовании моем, хотя бы я был
и не прав».
«Пьер часто потом вспоминал это время счастливого безумия. Все суждения, которые он составил себе о людях
и обстоятельствах за этот период времени,
остались для него навсегда верными. Он не
только не отрекался впоследствии от этих взглядов на людей
и вещи, но, напротив, во внутренних сомнениях
и противоречиях прибегал к тому взгляду, который он имел в это время безумия,
и взгляд этот всегда оказывался верен.
Был ли это подвиг любви, который она совершила для своего мужа, та ли любовь, которую она пережила к детям, когда они были малы, была ли это тяжелая потеря или это была особенность ее характера, —
только всякий, взглянув на эту женщину, должен был понять, что от нее ждать нечего, что она уже давно когда-то положила всю себя в жизнь,
и что ничего от нее не
осталось.
У Анны есть сын Сережа. В него она пытается вложить весь запас женской силы, которым ее наделила природа. Она пытается стать
только матерью, — единственное, что для нее
осталось. Но мать
и жена неразъединимо слиты в женщине. Жажда любви не может быть возмещена материнством. Анна
только обманывает себя. «Роль матери, живущей для сына, — замечает Толстой, — роль, которую она взяла на себя в последние годы, была отчасти искрення, хотя
и много преувеличена».
Она чувствовала себя столь преступною
и виноватою, что ей
оставалось только унижаться
и просить прощения; а в жизни теперь, кроме него, у нее никого не было, так что она
и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она держала его руки
и не шевелилась. Да, эти поцелуи — то, что куплено этим стыдом. Да,
и эта рука — рука моего сообщника. Она подняла эту руку
и поцеловала ее».
Толстой объясняет: «главная причина этого было то слово сын, которого она не могла выговорить. Когда она думала о сыне
и его будущих отношениях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно, что она старалась
только успокоить себя лживыми рассуждениями
и словами, с тем, чтобы все
оставалось по-старому,
и чтобы можно было забыть про страшный вопрос, что будет с сыном».
Одной дорого ее положение в свете, другому — его свобода… Что же такое для них их любовь? Серьезное, важное
и радостное дело жизни или
только запретное наслаждение? Помешали наслаждению, —
и остается только плакать, «как плачут наказанные дети»? А ведь когда зарождалась любовь, Анна проникновенно говорила Вронскому: «Любовь… Это слово для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять…»
Оставшись наедине с Долли, Вронский обращается к ней с чрезвычайно странною
и неожиданною просьбою: он просит ее помочь ему уговорить Анну… потребовать от мужа развода «Я пробовал говорить про это Анне. Это раздражает ее». А между тем Каренин
и раньше был не против развода,
и теперь, можно надеяться, не откажет, — стоит
только Анне написать ему.
Живой клетке организма нет нужды распадаться
и растворяться, чтоб стать частицею единого организма, — напротив, она тогда
только и будет живою его частью, когда
останется в то же время обособленною от него,
останется сама собою.
Ферамен, один из тридцати афинских тиранов, пировал однажды с многочисленными друзьями. Вдруг крыша дома обрушилась
и раздавила всех,
и один
только Ферамен
остался невредим. Что же он, обрадовался своему спасению? О, нет! Он… испугался. Чего? Вот чего...
Неточные совпадения
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец
остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Я не могу здесь больше
оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок
и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить
и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он
только бесчестит Божий дар!
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не
остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека,
и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая
и кнутом,
и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем
и тени добродетели, а
остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна,
и в деревне
остались только старые бабы да малые ребята.