Неточные совпадения
По одной из стен ее в алькове виднелась большая кровать под штофным пологом, собранным вверху в большое золотое кольцо, и кольцо это держал не амур, не гений какой-нибудь, а летящий ангел с смертоносным
мечом в руке, как бы затем, чтобы почиющему
на этом ложе каждоминутно напоминать о смерти.
В покое том же, занимая
Диван, цыганка молодая
Сидела, бледная лицом… //....
Рукой сердитою чесала
Цыганка черные власы
И их
на темные красы
Нагих плечей своих
метала!
Комнату свою он, вставая каждый день в шесть часов утра, прибирал собственными руками, то есть
мел в ней пол, приносил дров и затапливал печь, ходил лично
на колодезь за водой и, наконец, сам чистил свое платье.
Марфин строго посмотрел
на него, но Ченцов сделал вид, что как будто бы не
заметил того.
— Вы, видно, владеете большим присутствием духа! —
заметил сенатор, опять-таки с целью польстить этому
на вид столь миниатюрному господину, но крепкому, должно быть, по характеру.
Сенатор выскочил из саней первый, и в то время, как он подавал руку Клавской, чтобы высадить ее, мимо них пронесся
на своей тройке Марфин и сделал вид, что он не видал ни сенатора, ни Клавской. Те тоже как будто бы не
заметили его.
— Правило прекрасное! —
заметила Катрин и надулась; Крапчик же заметно сделался любезнее с своим гостем и стал даже подливать ему вина. Ченцов, с своей стороны, хоть и чувствовал, что Катрин сильно им недовольна, но что ж делать? Поступить иначе он не мог: ощутив в кармане своем подаренные дядею деньги, он не в силах был удержаться, чтобы не попробовать
на них счастия слепой фортуны, особенно с таким золотым мешком, каков был губернский предводитель.
Несмотря
на то, что Петр Григорьич почти каждодневно играл в банк или другие азартные игры, но никто еще и никогда не
заметил на черномазом лице его, выигрывает он или проигрывает.
Крапчик прежде всего выложил
на стол три тысячи рублей серебром и стал
метать.
Счастие
на первых порах ему повезло: он сразу взял карту, загнул ее и взял вторую; загнув
на весь выигрыш, не отписав из него ничего, снова взял, и когда поставил
на червонную даму, чуть ли не имея при этом в виду миловидный и выразительный облик Людмилы, то Крапчик
заметил ему...
Она была до крайности поражена такой поспешностью ее друга, но останавливать его не
посмела, и Егор Егорыч, проворно уйдя от нее и порывисто накинув себе
на плечи свою медвежью шубу, уехал прямо домой и снова заперся почти
на замок от всех.
Мальчик,
смело глядя
на него и не расчухав, конечно, что он пьет, покончил чашку.
Встретился длинный мост,
на котором, при проезде кибитки, под ногами коренной провалилась целая накатина; лошадь, вероятно, привыкнувшая к подобным случаям, не обратила никакого внимания
на это, но зато она вместе с передней лошадью шарахнулась с дороги прямо в сумет, увидав ветряную мельницу, которая
молола и махала своими крыльями.
— И шрам
на левой руке даже обозначен! —
заметил он.
— Жизнь людей, нравственно связанных между собою, похожа
на концентрические круги, у которых один центр, и вот в известный момент два лица помещались в самом центре материального и психического сближения; потом они переходят каждый по своему отдельному радиусу в один, в другой концентрик: таким образом все удаляются друг от друга; но связь существенная у них,
заметьте, не прервана: они могут еще сообщаться посредством радиусов и, взаимно действуя, даже умерщвлять один другого, и не выстрелом в портрет, а скорей глубоким помыслом, могущественным движением воли в желаемом направлении.
— Вам попадись только
на глаза хорошенькая женщина, так вы ничего другого и не
замечаете! — возразила она. — А я вам скажу, что эту другую хорошенькую сестру Людмилы привез к адмиральше новый еще мужчина, старик какой-то, но кто он такой…
Сусанна, столь склонная подпадать впечатлению религиозных служб, вся погрузилась в благоговение и молитву и ничего не видела, что около нее происходит; но Егор Егорыч, проходя от старосты церковного
на мужскую половину, сейчас
заметил, что там, превышая всех
на целую почти голову, рисовался капитан Зверев в полной парадной форме и с бакенбардами, необыкновенно плотно прилегшими к его щекам: ради этой цели капитан обыкновенно каждую ночь завязывал свои щеки косынкой, которая и прижимала его бакенбарды, что, впрочем, тогда делали почти все франтоватые пехотинцы.
Маврокордато этот, случайно или нет, но только чрезвычайно смахивал лицом
на Зверева, так что Аггей Никитич сам даже это
замечал.
Слова швейцара князь вас ждет ободрили Крапчика, и он по лестнице пошел совершенно
смело. Из залы со стенами, сделанными под розовый мрамор, и с лепным потолком Петр Григорьич направо увидал еще большую комнату, вероятно, гостиную, зеленого цвета и со множеством семейных портретов, а налево — комнату серую,
на которую стоявший в зале ливрейный лакей в штиблетах и указал Крапчику, проговорив...
Между тем бестактная ошибка его заметно смутила Федора Иваныча и Сергея Степаныча, которые оба знали это обстоятельство, и потому они одновременно взглянули
на князя, выражение лица которого тоже было не совсем довольное, так что Сергей Степаныч нашел нужным
заметить Крапчику...
Крапчик, слыша и видя все это, не
посмел более
на эту тему продолжать разговор, который и перешел снова
на живописцев, причем стали толковать о каких-то братьях Чернецовых [Братья Чернецовы, Григорий и Никанор Григорьевичи (1802—1865 и 1805—1879), — известные художники.], которые, по словам Федора Иваныча, были чисто русские живописцы,
на что Сергей Степаныч возражал, что пока ему не покажут картины чисто русской школы по штилю, до тех пор он русских живописцев будет признавать иностранными живописцами.
Мне очень хотелось подойти послушать, но я не
посмела, и мне уж наша Марфуша рассказала, что когда в соборе похоронили царя Ивана Грозного, который убил своего сына, так Николай угодник
на висевшем тут образе отвернул глаза от гробницы; видела я и гробницу младенца Димитрия, которого убили по приказанию царя Бориса [Борис — Годунов (около 1551—1605), русский царь с 1598 года.].
«Успокойтесь, gnadige Frau, шпаги эти только видимым образом устремлены к вам и пока еще они за вас; но горе вам, если вы нарушите вашу клятву и молчаливость, — мы всюду имеем глаза и всюду уши: при недостойных поступках ваших, все эти
мечи будут направлены для наказания вас», — и что он дальше говорил, я не поняла даже и очень рада была, когда мне повязку опять спустили
на глаза; когда же ее совсем сняли, ложа была освещена множеством свечей, и мне стали дарить разные масонские вещи.
— Gnadige Frau, — сразу же объявил он ей, — я жалуюсь вам
на вашего мужа: он вызывает меня
на безумнейшую глупость: он говорит, что я
смело могу свататься к Сусанне!
—
На всякий случай все-таки взять надо, —
заметила Катрин.
Такое опасение Катрин, кажется, было по меньшей мере преждевременно, ибо Ченцов пока еще совершенно был поглощен пылкою любовью своей супруги и потом искренно развлекался забавами Немврода: он охотился с псовой охотой, в которой иногда участвовала очень бойко и
смело ездившая верхом Катрин, одетая в амазонку, в круглую мужскую шляпу и с нагайкой в руке; катались также молодые супруги в кабриолете
на рысистом бегуне, причем Катрин всегда желала сама править, и Ченцов, передав ей вожжи, наблюдал только, чтобы лошадь не зарвалась очень; но Катрин управляла ею сильно и умело.
— Oh, mon Dieu, mon Dieu! — воскликнул Ченцов. — Скажу я Катерине Петровне!.. Когда мне и разговаривать-то с ней о чем бы ни было противно, и вы, может быть, даже слышали, что я женился
на ней вовсе не по любви, а продал ей себя, и стану я с ней откровенничать когда-нибудь!.. Если бы что-либо подобное случилось, так я предоставляю вам право ударить меня в лицо и сказать: вы подлец! А этого мне —
смею вас заверить — никогда еще никто не говорил!.. Итак, вашу руку!..
— Вам, по-моему, нечего писать ему в настоящую минуту! —
заметила Сусанна. — Укорять его, что он женился
на Катрин, вы не станете, потому что этим вы их только оскорбите! Они, вероятно, любят друг друга!.. Иное дело, если Валерьян явится к вам или напишет вам письмо, то вы, конечно, не отвергнете его!
— Вот где следует сказать приказал! —
заметила Миропа Дмитриевна Аггею Никитичу, который
на этот раз, не ответив ей ничего, не переставал писать: — «приказал попросить покорнейше и Вас о такой же рекомендации высшему петербургскому начальству».
— Прислуга моя ничего не
посмеет подумать! — сказала, величественно усмехнувшись, Миропа Дмитриевна. — Сядьте
на свое место!
— Нет, барин… Что ж это?.. Нет, нет! — повторила Аксинья. — Только, барин, одно
смею вам сказать, — вы не рассердитесь
на меня, голубчик, — я к Арине ходить боюсь теперь… она тоже женщина лукавая… Пожалуй, еще, как мы будем там, всякого народу напускает… Куда я тогда денусь с моей бедной головушкой?..
—
Смею и сделаю! — отвечала
на это решительным тоном Катрин.
— Не
смей!.. — ревел
на весь дом Ченцов и выстрелил в жену уж дробью, причем несколько дробинок попало в шею Катрин. Она вскрикнула от боли и упала
на пол.
Тулузов не расспрашивал далее и пошел к Екатерине Петровне в боскетную, где она по большей части пребывала. Здесь я не могу не
заметить, что Тулузов в настоящие минуты совершенно не походил
на того, например, Тулузова, который являлся, приехав из губернского города после похорон Петра Григорьича, то был почти лакей, а ныне шел барин; походка его была
смела, важна; вид надменен; голову свою он держал высоко, как бы предвкушая Владимира не в петлице, а
на шее.
— Вот и Агапия, — сама любовь предстала! —
заметил при этом отец Василий, знавший Агапию по исповеди,
на которой она всегда неизвестно уже о каких грехах своих ревмя ревела.
— Понимаю, — начала gnadige Frau, но не успела договорить своей мысли, потому что в это время вошел Сверстов, только что вернувшийся из больницы и отыскивавший свою супругу. Войдя, он сразу же
заметил, что обе дамы были
на себя не похожи. Растерявшись и сам от того, что увидел, он зачем-то сказал жене...
— Уж не
на шею ли даже?.. —
заметил при этом не без иронии губернский предводитель.
— Ах, он пан Гологордовский, прощелыга этакий! — произнесла с гневом Екатерина Петровна. — Он
смеет колебаться, когда я ему делала столько одолжений: он живет в моем доме в долг; кроме того, у меня
на него тысячи
на три расписок, которые он перебрал у отца в разное время… В случае, если он не будет тебе содействовать, я подам все это ко взысканию.
Катрин сомнительно покачала головою. Тулузов, конечно, это
заметил и, поняв, что она в этом случае не совсем доверяет его словам, решился направить удар для достижения своей цели
на самую чувствительную струну женского сердца.
Переношусь, однако, моим воображением к другой женщине,
на которую читатель обратил, вероятно, весьма малое внимание, но которая,
смело заверяю, была в известном отношении поэтичнее Катрин.
Должно
заметить, что все общество размещалось в гостиной следующим образом: Егор Егорыч, Сверстов и Аггей Никитич сидели у среднего стола, а рядом с мужем была, конечно, и Сусанна Николаевна;
на другом же боковом столе gnadige Frau и отец Василий играли в шахматы.
— Между прочим, мне тутошний исправник, старичок почтенный, ополченец двенадцатого года (
замечаю здесь для читателя, — тот самый ополченец, которого он встретил
на балу у Петра Григорьича), исправник этот рассказывал: «Я, говорит, теперь, по слабости моего здоровья, оставляю службу…
— Да так!.. Что это?.. Во всем сомнение! — воскликнул с досадой Сверстов. — Егор же Егорыч — не теряй, пожалуйста, нити моих мыслей! — едет
на баллотировку… Я тоже навяжусь с ним ехать, да там и явлюсь к Артасьеву… Так,
мол, и так, покажите мне дело об учителе Тулузове!..
— Нет-с, это не от семьи зависит, а человеком выходит! — воскликнул Аггей Никитич. — У нас, например, некоторые ротные командиры тоже порядочно плутовали, но я, видит бог, копейкой казенной никогда не воспользовался… А тут вдруг каким хапалом оказался!.. Просто, я вам говорю,
на всю мою жизнь осрамлен!.. Как я там ни уверял всех, что это глупая выдумка почтальонов, однако все очень хорошо понимают, что те бы выдумать не
смели!
Едучи всю дорогу в приятном настроении духа, она ожидала, что осчастливит всех в Кузьмищеве своим приездом, но, к великому своему удивлению,
на первых же шагах
заметила, что Аггей Никитич, кажется, так давно с ней не видавшийся, смотрит
на нее озлобленно...
— Но это шло
на контру? —
заметил он.
— Конечно, дурной человек не будет откровенен, —
заметила Сусанна Николаевна и пошла к себе в комнату пораспустить корсет, парадное бархатное платье заменить домашним, и пока она все это совершала, в ее воображении рисовался, как живой, шустренький Углаков с своими проницательными и насмешливыми глазками, так что Сусанне Николаевне сделалось досадно
на себя. Возвратясь к мужу и стараясь думать о чем-нибудь другом, она спросила Егора Егорыча, знает ли он, что в их губернии, как и во многих, начинается голод?
Из игроков остались
на своих местах только Лябьев, что-то такое задумчиво маравший
на столе
мелом, Феодосий Гаврилыч, обыкновенно никогда и нигде не трогавшийся с того места, которое себе избирал, и Калмык, подсевший тоже к их столу.
— За такую музыку их всех бы передушить следовало! — произнес со злостию Лябьев и нарисовал
мелом на столе огромный нос.
— Поумней немножко этой музыки, поумней! — произнес самодовольно Феодосий Гаврилыч. — Ну, так вот что такое я именно придумал, — продолжал он, обращаясь к Калмыку. — Случился у меня в имениях следующий казус:
на водяной мельнице плотину прорвало, а ветряные не
мелют: ветров нет!