Неточные совпадения
И поэзия изменила свою священную красоту. Ваши музы, любезные поэты [В. Г. Бенедиктов и А. Н. Майков — примеч. Гончарова.], законные дочери парнасских камен, не подали бы вам услужливой лиры, не указали бы
на тот поэтический образ, который кидается в глаза новейшему путешественнику. И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами силы, не с искрой демонского огня в глазах, не с
мечом, не в короне, а просто в черном фраке, в круглой шляпе, в белом жилете, с зонтиком в руках.
Но, к удивлению и удовольствию моему,
на длинном столе стоял всего один графин хереса, из которого человека два выпили по рюмке, другие и не
заметили его.
Не ездите, Христа ради!» Вслушавшись в наш разговор, Фаддеев
заметил, что качка ничего, а что есть
на море такие места, где «крутит», и когда корабль в эдакую «кручу» попадает, так сейчас вверх килем повернется.
Деду, как старшему штурманскому капитану, предстояло наблюдать за курсом корабля. Финский залив весь усеян
мелями, но он превосходно обставлен маяками, и в ясную погоду в нем так же безопасно, как
на Невском проспекте.
Подойдя ближе, мы не
заметили никакого движения
на нем.
Небо и море серые. А ведь это уж испанское небо! Мы были в 30-х градусах ‹северной› широты. Мы так были заняты, что и не
заметили, как миновали Францию, а теперь огибали Испанию и Португалию. Я, от нечего делать, любил уноситься мысленно
на берега, мимо которых мы шли и которых не видали.
«А это вы? — сказал я, — что вы так невеселы?» — «Да вот поглядите, — отвечал он, указывая
на быка, которого я в толпе народа и не
заметил, — что это за бык?
22 января Л. А. Попов, штурманский офицер, за утренним чаем сказал: «Поздравляю: сегодня в восьмом часу мы пересекли Северный тропик». — «А я ночью озяб», —
заметил я. «Как так?» — «Так, взял да и озяб: видно, кто-нибудь из нас охладел, или я, или тропики. Я лежал легко одетый под самым люком, а «ночной зефир струил эфир» прямо
на меня».
Мы не
заметили, как северный, гнавший нас до Мадеры ветер слился с пассатом, и когда мы убедились, что этот ветер не случайность, а настоящий пассат и что мы уже его не потеряем, то адмирал решил остановиться
на островах Зеленого Мыса, в пятистах верстах от африканского материка, и именно
на о. С.-Яго, в Порто-Прайя, чтобы пополнить свежие припасы. Порт очень удобен для якорной стоянки. Здесь застали мы два американские корвета да одну шкуну, отправляющиеся в Японию же, к эскадре коммодора Перри.
Здесь также нет пристани, как и
на Мадере, шлюпка не подходит к берегу, а остается
на песчаной
мели, шагов за пятнадцать до сухого места.
Идучи по улице, я
заметил издали, что один из наших спутников вошел в какой-то дом. Мы шли втроем. «Куда это он пошел? пойдемте и мы!» — предложил я. Мы пошли к дому и вошли
на маленький дворик, мощенный белыми каменными плитами. В углу, под навесом, привязан был осел, и тут же лежала свинья, но такая жирная, что не могла встать
на ноги. Дальше бродили какие-то пестрые, красивые куры, еще прыгал маленький, с крупного воробья величиной, зеленый попугай, каких привозят иногда
на петербургскую биржу.
Некоторые из этих дам долго шли за нами и
на исковерканном английском языке (и здесь англичане —
заметьте!) просили денег бог знает по какому случаю.
Вот капитан
заметил что-то
на баке и пошел туда.
Хотя наш плавучий мир довольно велик, средств незаметно проводить время было у нас много, но все плавать да плавать! Сорок дней с лишком не видали мы берега. Самые бывалые и терпеливые из нас с гримасой смотрели
на море, думая про себя: скоро ли что-нибудь другое? Друг
на друга почти не глядели, перестали заниматься, читать. Всякий знал, что подадут к обеду, в котором часу тот или другой ляжет спать, даже нехотя
заметишь, у кого сапог разорвался или панталоны выпачкались в смоле.
Нас предупреждали, чтоб мы не ходили в полдень близ кустов: около этого времени выползают змеи греться
на солнце, но мы не слушали, шевелили палками в кустах,
смело прокладывая себе сквозь них дорогу.
Товарищи мои
заметили то же самое: нельзя нарочно сделать лучше; так и хочется снять ее и положить
на стол, как presse-papiers.
И козел, и козы,
заметив нас, оставались в нерешимости. Козел стоял как окаменелый, вполуоборот; закинув немного рога
на спину и навострив уши, глядел
на нас. «Как бы поближе подъехать и не испугать их?» — сказали мы.
К обеду мы подъехали к прекрасной речке, обстановленной такими пейзажами, что даже сам приличный и спокойный Вандик с улыбкой указал нам
на один живописный овраг, осененный деревьями. «Very nice place!» («Прекрасное место!») —
заметил он.
Хозяйка,
заметив, как встречает нас арабка, показала
на нее, потом
на свою голову и поводила пальцем по воздуху взад и вперед, давая знать, что та не в своем уме.
«А ведь он похож
на китайца!» —
заметил Ферстфельд.
Однажды он, с тремя товарищами, охотился за носорогом, выстрелил в него — зверь побежал; они пустились преследовать его и вдруг
заметили, что в стороне, под деревьями, лежат два льва и с любопытством смотрят
на бегущего носорога и
на мистера Бена с товарищами, не трогаясь с места.
Особенно негры и кафры смотрели открыто, бойко и
смело, без запинки отвечали
на вопросы.
Потом оглянулись и
заметили, что уже мы давно
на дворе, что Вандик отпряг лошадей и перед нами стояли двое молодых людей: сын Бена, белокурый, краснощекий молодой человек, и другой, пастор-миссионер.
Шумной и многочисленной толпой сели мы за стол. Одних русских было человек двенадцать да несколько семейств англичан. Я успел
заметить только белокурого полного пастора с женой и с детьми. Нельзя не
заметить: крик, шум, везде дети, в сенях, по ступеням лестницы, в нумерах,
на крыльце, — и все пастора. Настоящий Авраам — после божественного посещения!
Я смотрел
на красавца, следил за его разговором и мимикой: мне хотелось
заметить, знает ли он о своей красоте, ценит ли ее, словом — фат ли он.
Прошло дня два: в это время дано было знать японцам, что нам нужно место
на берегу и провизия. Провизии они прислали небольшое количество в подарок, а о месте объявили, что не
смеют дать его без разрешения из Едо.
Дня через три приехали опять гокейнсы, то есть один Баба и другой, по обыкновению новый, смотреть фрегат. Они пожелали видеть адмирала, объявив, что привезли ответ губернатора
на письма от адмирала и из Петербурга. Баниосы передали, что его превосходительство «увидел письмо с удовольствием и хорошо понял» и что постарается все исполнить. Принять адмирала он, без позволения, не
смеет, но что послал уже курьера в Едо и ответ надеется получить скоро.
Мы воспользовались этим случаем и стали
помещать в реестрах разные вещи: трубки японские, рабочие лакированные ящики с инкрустацией и т. п. Но вместо десяти-двадцати штук они вдруг привезут три-четыре.
На мою долю досталось, однако ж, кое-что: ящик, трубка и другие мелочи. Хотелось бы выписать по нескольку штук
на каждого, но скупо возят. За ящик побольше берут по 12 таилов (таил — около 3 р. асс.), поменьше — 8.
Японская лодка, завидев яркие огни, отделилась от прочих и подошла, но не близко: не
смела и, вероятно, заслушалась новых сирен, потому что остановилась и долго колыхалась
на одном месте.
Подите с ними! Они стали ссылаться
на свои законы, обычаи.
На другое утро приехал Кичибе и взял ответ к губернатору. Только что он отвалил, явились и баниосы, а сегодня, 11 числа, они приехали сказать, что письмо отдали, но что из Едо не получено и т. п. Потом
заметили, зачем мы ездим кругом горы Паппенберга. «Так хочется», — отвечали им.
Если скажут что-нибудь резко по-голландски, он, сколько мы могли
заметить, смягчит в переводе
на японский язык или вовсе умолчит.
Но, несмотря
на запах,
на жалкую бедность,
на грязь, нельзя было не
заметить ума, порядка, отчетливости, даже в мелочах полевого и деревенского хозяйства.
Те,
заметя нас, застыдились и понизили голоса; дети робко смотрели
на гроб; собака с повисшим хвостом, увидя нас, тихо заворчала.
В предместье мы опять очутились в чаду китайской городской жизни; опять охватили нас разные запахи, в ушах раздавались крики разносчиков, трещанье и шипенье кухни, хлопанье
на бумагопрядильнях. Ах, какая духота! вон, вон, скорей
на чистоту, мимо интересных сцен! Однако ж я успел
заметить, что у одной лавки купец, со всеми признаками неги, сидел
на улице, зажмурив глаза, а жена чесала ему седую косу. Другие у лавок ели, брились.
Мы
на этот раз подошли к Нагасаки так тихо в темноте, что нас с мыса Номо и не
заметили и стали давать знать с батарей в город выстрелами о нашем приходе в то время, когда уже мы становились
на якорь.
«Мы употребляем рис при всяком блюде, —
заметил второй полномочный, — не угодно ли кому-нибудь переменить, если поданный уже простыл?» Церемониймейстер, с широким, круглым лицом, с плоским и несколько вздернутым, широким же, арабским носом, стоя подле возвышения,
на котором сидели оба полномочные, взглядом и едва заметным жестом распоряжался прислугою.
Сзади всех подставок поставлена была особо еще одна подставка перед каждым гостем, и
на ней лежала целая жареная рыба с загнутым кверху хвостом и головой. Давно я собирался придвинуть ее к себе и протянул было руку, но второй полномочный
заметил мое движение. «Эту рыбу почти всегда подают у нас
на обедах, —
заметил он, — но ее никогда не едят тут, а отсылают гостям домой с конфектами». Одно путное блюдо и было, да и то не едят! Ох уж эти мне эмблемы да символы!
Еще я
заметил на этот раз кроме солдат в конических шапках какую-то прислугу, несшую белые фонари из рыбьих пузырей
на высоких бамбуковых шестах.
Накамура преблагополучно доставил его по адресу. Но
на другой день вдруг явился, в ужасной тревоге, с пакетом, умоляя взять его назад… «Как взять? Это не водится, да и не нужно, причины нет!» — приказал отвечать адмирал. «Есть, есть, — говорил он, — мне не велено возвращаться с пакетом, и я не
смею уехать от вас. Сделайте милость, возьмите!»
Вообще весь рейд усеян
мелями и рифами. Беда входить
на него без хороших карт! а тут одна только карта и есть порядочная — Бичи. Через час катер наш, чуть-чуть задевая килем за каменья обмелевшей при отливе пристани, уперся в глинистый берег. Мы выскочили из шлюпки и очутились — в саду не в саду и не в лесу, а в каком-то парке, под непроницаемым сводом отчасти знакомых и отчасти незнакомых деревьев и кустов. Из наших северных знакомцев было тут немного сосен, а то все новое, у нас невиданное.
Только одна девочка, лет тринадцати и, сверх ожидания, хорошенькая, вышла из сада
на дорогу и
смело, с любопытством, во все глаза смотрела
на нас, как смотрят бойкие дети.
Был туман и свежий ветер, потом пошел дождь. Однако ж мы в трубу рассмотрели, что судно было под английским флагом. Адмирал сейчас отправил навстречу к нему шлюпку и штурманского офицера отвести от
мели. Часа через два корабль стоял уже близ нас
на якоре.
Чтоб облегчить судно и помочь ему сняться с
мели, всех китайцев и китаянок перевезли часа
на два к нам.
Их
поместили на баке и шкафуте и отгородили веревкой.
Заметив большое требование, купцы, особенно китайцы, набивали цену
на свой товар.
Вот метиски — другое дело: они бойко врываются, в наемной коляске, в ряды экипажей,
смело глядят по сторонам,
на взгляды отвечают повторительными взглядами, пересмеиваются с знакомыми, а может быть, и с незнакомыми…
Вероятно, они
заметили, по нашим гримасам, что непривычным ушам неловко от этого стука, и приударили что было сил; большая часть едва удерживала смех, видя, что вместе с усиленным стуком усилились и страдальческие гримасы
на наших лицах.
Он прежде всего предложил мне сигару гаванской свертки, потом
на мой вопрос отвечал, что сигары не готовы: «Дня через четыре приготовим». — «Я через день еду», —
заметил я. Он пожал плечами. «Возьмите в магазине, какие найдете, — прибавил он, — или обратитесь к инспектору».
Гостей угощали чаем, мороженым и фруктами, которые были, кажется, не без соли, как
заметил я, потому что один из гостей доверчиво запустил зубы в мангу, но вдруг остановился и стал рассматривать плод, потом поглядывал
на нас.
Я
заметил много исполинских бабочек, потом что-то вроде ос, синих, с шерстью и с пятном
на голове.