Неточные совпадения
—
Если бы у господина Марфина хоть на копейку было в голове мозгу,
так он должен был бы понимать, какого сорта птица Крапчик: во-первых-с (
это уж советник начал перечислять по пальцам) — еще бывши гатчинским офицером, он наушничал Павлу на товарищей и за то, когда Екатерина умерла, получил в награду двести душ.
—
Это означает, — начал он докторальным тоном, — что в
эти минуты душа ваша отделяется от вашего тела и,
если можно
так выразиться, наблюдает его издали и спрашивает самое себя: что
это такое?
Весьма естественно, что, при
таком воззрении Людмилы, Ченцов, ловкий, отважный, бывший гусарский офицер, превосходный верховой ездок на самых рьяных и злых лошадях, почти вполне подошел к ее идеалу; а за
этими качествами, какой он собственно был человек, Людмила нисколько не думала; да
если бы и думать стала,
так не много бы поняла.
— Фи!.. — произнес с гримасой Марфин. — Буду я свидетелем
этого!..
Если бы и увидал даже,
так отвернулся бы.
Говорю
это моим сотоварищам по делу… говорю:
если бритвой,
так его непременно убил человек, который бреется и который еще будет бриться, потому что он бритву не бросил, а унес с собой!..
Но к нему и тут пришла на помощь его рассудительность: во-первых, рассчитывал он, Катрин никак не умрет от любви, потому что наследовала от него крепкую и здоровую натуру, способную не только вынести какую-нибудь глупую и неудавшуюся страсть, но что-нибудь и посильнее; потом,
если бы даже и постигнуло его, как отца,
такое несчастие, то, без сомнения, очень тяжело не иметь близких наследников, но что ж прикажете в
этом случае делать?
— Зажму, потому что
если бы тут что-нибудь
такое было, то
это мне сказали бы и племянник и сама Людмила.
Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все
это перемешалось в его уме, и прежде всего ему представился вопрос, правда или нет то, что говорил ему Крапчик, и он хоть кричал на того и сердился, но в то же время в глубине души его шевелилось, что
это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете, чем они были на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя
эту злую мысль и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда, и доказательство тому, что,
если бы существовало что-нибудь между Ченцовым и Людмилой, он не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее».
Адмиральша не совсем доверчиво посмотрела на дочь и уж станции через две после
этого разговора начала будто бы
так, случайно, рассуждать, что
если бы Ченцов был хоть сколько-нибудь честный человек, то он никогда бы не позволил себе сделать того, что он сделал, потому что он женат.
— Государственные труды мои никак не могли дурно повлиять на меня! — возразил он. — Я никогда в
этом случае не насиловал моего хотения… Напротив, всегда им предавался с искреннею радостью и удовольствием, и
если что могло повредить моему зрению,
так это… когда мне, после одного моего душевного перелома в молодости, пришлось для умственного и морального довоспитания себя много читать.
— Вы-то пуще скудны разумом! — снова воскликнул Егор Егорыч. — А знаете ли, какой в обществе ходит старый об вас анекдот, что когда вы побывали у Аракчеева,
так он, когда вы ушли, сказал: «О,
если бы к уму
этого человека прибавить мою волю,
такой человек много бы сделал».
О службе Аггея Никитича в почтовом ведомстве Миропа Дмитриевна заговорила,
так как еще прежде довольно подробно разведала о том, что должность губернского почтмейстера, помимо жалованья, очень выгодна по доходам, и сообразила, что
если бы Аггей Никитич, получив сие место, не пожелал иметь
этих доходов, то, будучи близкой ему женщиной, можно будет делать
это и без ведома его!..
—
Если ты
этого опасаешься,
так и ты поезжай с нами, — решила gnadige Frau, — а то я полагаю, что
если мы не поедем или не возьмем с собой Юлии Матвеевны,
так это ее очень огорчит, что, по-моему, для нее гораздо вреднее всяких дорог!
И
если доселе всякий человек, как образ первого греховного Адама, искал плотского, на слепой похоти основанного союза с своею отделенною натурою, то есть с женою,
так ныне, после того как новый Адам восстановил духовный союз с новою Евою, сиречь церковью, каждый отдельный человек, сделавшись образом
этого небесного Адама, должен и в натуральном союзе с женою иметь основанием чистую духовную любовь, которая есть в союзе Христа с церковью; тогда и в плотском жительстве не только сохранится небесный свет, но и сама плоть одухотворится, как одухотворилось тело Христово.
— В чем мне тебя прощать? — возразил ей Ченцов. — Ты ни в чем не виновата, и
если тут кого прощать и извинять следует,
так это твою натуру!
— Oh, mon Dieu, mon Dieu! — воскликнул Ченцов. — Скажу я Катерине Петровне!.. Когда мне и разговаривать-то с ней о чем бы ни было противно, и вы, может быть, даже слышали, что я женился на ней вовсе не по любви, а продал ей себя, и стану я с ней откровенничать когда-нибудь!..
Если бы что-либо подобное случилось,
так я предоставляю вам право ударить меня в лицо и сказать: вы подлец! А
этого мне — смею вас заверить — никогда еще никто не говорил!.. Итак, вашу руку!..
Конечно, Миропа Дмитриевна, по своей практичности, втайне думала, что Аггею Никитичу прежде всего следовало заняться своей службой, но она
этого не высказала и намерена была потом внушить ему, а
если бы он не внял ей, то она, — что мы отчасти знаем, — предполагала сама вникнуть в его службу и извлечь из нее всевозможные выгоды, столь необходимые для семейных людей, тем более, что Миропа Дмитриевна питала полную надежду иметь с Аггеем Никитичем детей,
так как он не чета ее первому мужу, который был изранен и весь больной.
—
Если уж ты
так любишь охотиться, — говорила она, —
так езди лучше со псовой охотой, и я с тобой стану ездить… По крайней мере я не буду тогда мучиться от скуки и от страха за тебя, а то
это ужасно, что я переживаю, — пощади ты меня, Валерьян!
Катрин довольно долго ждала его и переживала мучительнейшие минуты. «Что,
если ей придется всю жизнь
так жить с мужем?» — думалось ей, она любит его до сумасшествия, а он ее не любит нисколько и, кроме того, обманывает на каждом шагу. «Неужели же, — спрашивала себя далее Катрин, —
это чувство будет в ней продолжаться вечно?» — «Будет!» — ответила было она на первых порах себе. «Нет, — отвергнула затем, —
это невозможно, иначе я не перенесу и умру!»
Случившийся у Ченцовых скандал возбудил сильные толки в губернском городе; рассказывалось об нем разно и с разных точек зрения; при
этом, впрочем, можно было заметить одно, что либеральная часть публики, то есть молодые дамы, безусловно обвиняли Катрин, говоря, что она сама довела мужа до
такого ужасного поступка с ней своей сумасшедшей ревностью, и что
если бы, например, им, дамам, случилось узнать, что их супруги унизились до какой-нибудь крестьянки,
так они постарались бы пренебречь
этим, потому что
это только гадко и больше ничего!
«Но позвольте, — возражали им пожилые дамы и солидные мужчины, — madame Ченцова любила своего мужа, она для него пожертвовала отцом, и оправдывать его странно, — что Ченцов человек беспутный,
это всем известно!» — «Значит, известно было и madame Ченцовой, а
если она все-таки вышла за него,
так и будь к тому готова!» — замечали ядовито молодые дамы.
— Ах,
это интересно, очень интересно! — воскликнула косая дама. — Недолго же Катерина Петровна грустила по своем муже… скоро утешилась! Впрочем,
если рассудить беспристрастно,
так все мужчины того и стоят! — проговорила она, припомнив, как сама, после измены каждого обожателя своего, спешила полюбить другого!
Конечно, дело обходилось не без падений, и
если оно постигало павшую с человеком, равным ей по своему воспитанию и по своему положению в свете, то принимаемы были в расчет смягчающие обстоятельства; но горе было той, которая снизошла своей любовью до мужчины, стоявшего ниже ее по своему рангу, до какого-нибудь приказного или семинариста, тем паче до своего управляющего или какого-нибудь лакея, — хотя и
это, опять повторяю, случалось нередко, но
такая женщина безусловно была не принимаема ни в один
так называемый порядочный дом.
В то время еще обращали некоторое внимание на нравственную сторону жизни господ жертвователей, но простодушнейший Артасьев, вероятно, и не слыхавший ничего о Тулузове, а
если и слыхавший,
так давно
это забывший, и имея в голове одну только мысль, что как бы никак расширить гимназическое помещение, не представил никакого затруднения для Тулузова; напротив, когда тот явился к нему и изъяснил причину своего визита, Иван Петрович распростер перед ним руки; большой и красноватый нос его затрясся, а на добрых серых глазах выступили даже слезы.
Собственно на любви к детям и была основана дружба двух
этих старых холостяков; весь остальной день они сообща обдумывали, как оформить затеянное Тулузовым дело, потом сочиняли и переписывали долженствующее быть посланным донесение в Петербург, в котором главным образом ходатайствовалось, чтобы господин Тулузов был награжден владимирским крестом, с пояснением, что
если он не получит столь желаемой им награды, то
это может отвратить как его,
так и других лиц от дальнейших пожертвований; но когда правительство явит от себя столь щедрую милость, то приношения на
этот предмет потекут к нему со всех концов России.
— При Сусанне Николаевне я не хотел говорить, чтобы не встревожить ее; но вот что мне пришло в голову:
если племянник мой действительно стрелял в жену свою,
так это уголовщина!..
Это покушение на убийство!.. Дело должно об
этом начаться!..
— В
этом слове за вас вы можете не сомневаться, но вместе с тем я за всех поручиться не могу по многим причинам: вы человек новый среди дворянства, пришлый,
так сказать, — вы государственной службы,
если я не ошибаюсь, совсем не несли; потом вы человек молодой, неженатый, значит, не были еще членом нашего общества.
— А
если этого только и нужно,
так это дело, значит, конченное! — заключил губернский предводитель и затем, склонив голову к дверям кабинета, довольно громко крикнул: — Mon cher, monsieur Артасьев, entrez chez nous, s'il vous plait! [Дорогой господин Артасьев, войдите к нам, пожалуйста! (франц.).]
—
Если вам угодно
так думать о себе, то
это ваше дело, но я вовсе не имею
такого дурного мнения о своей собственной голове! — возражал, вспыхивая в лице, губернский предводитель.
— Почему же погибли? — продолжал утешать Аггея Никитича Егор Егорыч. — Вы
такой добрый и душевный человек, что никогда не погибнете, и я вот теперь придумываю, какое бы вам другое место найти,
если это, кроме семейных причин, и не по характеру вам.
— Чем беспощаднее, тем лучше, — воскликнул на
это почти ожесточенным голосом Аггей Никитич, — потому что
если наказать Миропу Дмитриевну, чего она достойна по вине своей,
так ее следует, как бывало
это в старину, взять за косу да и об пол!
—
Это правило отличное, — похвалил его Янгуржеев. — Но
если ты каждый день будешь проигрывать по тысяче,
это в год выйдет триста шестьдесят пять тысяч, что, по-моему, стоит всякой скороспелки, которой ты
так боишься!
— И я полагаю, что
если вы все
так будете судить себя,
так всегда и во всем останетесь правы, — присовокупила к
этому Сусанна Николаевна.
Слышавши
этот спор их, один тогдашний остряк заметил им: «Господа,
если бы у Софьи Павловны с Молчалиным и было что-нибудь, то все-таки зачем же про девушку распускать
такие слухи?
— Но что же
такое и фантазия,
если она хоть сколько-нибудь сознана, как не мысль?.. Вы вот изволили упомянуть о религиях, — Гегель вовсе не отделяет и не исключает религии из философии и полагает, что
это два различных способа познавать одну и ту же истину. Философия есть ничто иное, как уразумеваемая религия, вера, переведенная на разум…
— Нельзя
этого intelligere, нельзя, а
если и можно,
так вот чем!.. Сердцем нашим!.. — И Егор Егорыч при
этом постучал себе пальцем в грудь. — А не
этим! — прибавил он, постучав уже пальцем в лоб.
—
Если ты хочешь, то произошло, — начала она тихо, — но посуди ты мое положение: Углаков, я не спорю, очень милый, добрый, умный мальчик, и с ним всегда приятно видаться, но последнее время он вздумал ездить к нам каждый день и именно по утрам, когда Егор Егорыч ходит гулять… говорит мне, разумеется, разные разности, и хоть я в
этом случае, как добрая маменька, держу его всегда в границах, однако думаю, что все-таки
это может не понравиться Егору Егорычу, которому я, конечно, говорю, что у нас был Углаков; и раз я увидела, что Егор Егорыч уж и поморщился…
— Но тебе лучше совсем не принимать ее,
если ты на нее
так сердит, потому что ты можешь еще больше ее огорчить, — заметила Сусанна Николаевна, уже пожалевшая, что взялась устроить
это свидание.
Что касается до имущественного вопроса, то хотя Тулузов и заграбастал все деньги Петра Григорьича в свои руки, однако недвижимые имения Екатерина Петровна сумела сберечь от него и делала
это таким образом, что едва он заговаривал о пользе
если не продать, то, по крайней мере, заложить какую-нибудь из деревень,
так как на деньги можно сделать выгодные обороты, она с ужасом восклицала: «Ах, нет, нет, покойный отец мой никогда никому не был должен, и я не хочу должать!» Сообразив все
это, Екатерина Петровна определила себе свой образ действия и не сочла более нужным скрывать перед мужем свое до того таимое от него чувство.
— Больше тебя, вислоухого, понимаю, — перебила расходившаяся вконец Аграфена Васильевна. — И я вот при
этом барине тебе говорю, — продолжала она, указывая своей толстой рукой на Калмыка, — что
если ты станешь еще вожжаться с ним,
так я заберу всех моих ребятишек и убегу с ними в какой-нибудь табор… Будьте вы прокляты все, картежники! Всех бы я вас своими руками передушила…
— Вы имеете на то право, а
если вас дурак-смотритель станет беспокоить,
так покажите ему вот
эту записку обер-полицеймейстера.
— Вздор
это! — отвергнул настойчиво Тулузов. — Князя бил и убил один Лябьев, который всегда был негодяй и картежник… Впрочем, черт с ними! Мы должны думать о наших делах… Ты говоришь, что
если бы что и произошло в кабаке,
так бывшие тут разбегутся; но
этого мало… Ты сам видишь, какие строгости нынче пошли насчет
этого… Надобно, чтобы у нас были заранее готовые люди, которые бы показали все, что мы им скажем. Полагаю, что
таких людей у тебя еще нет под рукой?
— Нет, нет, и того не делайте! — воскликнула Сусанна Николаевна. —
Это тоже сведет меня в могилу и вместе с тем уморит и мужа… Но вы вот что…
если уж вы
такой милый и добрый, вы покиньте меня, уезжайте в Петербург, развлекитесь там!.. Полюбите другую женщину, а
таких найдется много, потому что вы достойны быть любимым!
— После
этого ты не знаешь твоего мужа! — воскликнула Муза Николаевна. — Я уверена, что
если бы ты намекнула ему только на то, что ты чувствуешь теперь,
так Егор Егорыч потребовал бы от тебя совершенно противного.
— А вот он что сказал, — напомнил ему частный пристав, — он гладит собаку да и говорит: «Не удивляйся, Амочка, не удивляйся,
это тоже человек». А уж
если собака усомнилась,
так нам и бог простит.
Прямо из трактира он отправился в театр, где, как нарочно, наскочил на Каратыгина [Каратыгин Василий Андреевич (1802—1853) — трагик, актер Александринского театра.] в роли Прокопа Ляпунова [Ляпунов Прокопий Петрович (ум. в 1611 г.) — сподвижник Болотникова в крестьянском восстании начала XVII века, в дальнейшем изменивший ему.], который в продолжение всей пьесы говорил в духе патриотического настроения Сверстова и, между прочим, восклицал стоявшему перед ним кичливо Делагарди: «Да знает ли ваш пресловутый Запад, что
если Русь поднимется,
так вам почудится седое море!?» Ну, попадись в
это время доктору его gnadige Frau с своим постоянно антирусским направлением, я не знаю, что бы он сделал, и не ручаюсь даже, чтобы при
этом не произошло сцены самого бурного свойства, тем более, что за палкинским обедом Сверстов выпил не три обычные рюмочки, а около десяточка.
— У меня не было в жизни скандалов, — имел наглость сказать Тулузов,
так что Екатерина Петровна не удержалась и презрительно засмеялась при
этом. — Но главное, — продолжал он, — какой мы предлог изберем для нашего разъезда?
Если бы произошло
это тотчас же за последним несчастным случаем,
так это показалось бы понятным, но теперь, по прошествии месяца…
— Вообрази, у них есть средства! Помнишь ту подмосковную, которую мамаша
так настоятельно хотела отдать Музе? Она у них сохранилась. Лябьев, проиграв все свое состояние, никак не хотел продать
этого имения и даже выкупил его, а кроме того,
если мы отдадим ту часть, которая досталась мне после мамаши, они будут совершенно обеспечены.
— Но я не смею, боюсь, потому что,
если Аггей Никитич узнает
это,
так я не знаю… он прибьет, убьет меня!.. Он, я вам говорю, сумасшедший человек в
этом отношении.
—
Если так, то… — сказал Вибель и, встав с кресла, поспешил поплотнее притворить дверь, что он, наученный, вероятно, прежним опытом, сделал весьма предусмотрительно, ибо в
эту дверь подсматривала и подслушивала его молодая супруга, которой он сделал свой обычный повелительный жест, после чего она, кокетливо высунув ему немного язык, удалилась, а Вибель запер дверь на замок.