Неточные совпадения
В угольной из
этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом
так же красным, как самовар,
так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара,
если б один самовар не был с черною как смоль бородою.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить;
если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в
таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в
этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
— О, вы еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не
так быстр, а
этот сейчас,
если что-нибудь встретит, букашку, козявку,
так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
Если же
этого не случится, то все-таки что-нибудь да будет
такое, чего с другим никак не будет: или нарежется в буфете
таким образом, что только смеется, или проврется самым жестоким образом,
так что наконец самому сделается совестно.
— Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не играю? Продай мне душ одних,
если уж ты
такой человек, что дрожишь из-за
этого вздору.
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех:
это всё мошенники, весь город там
такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот,
если сказать правду, свинья.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик,
если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не
это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
«Нет,
этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по
этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что
это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
— Все
это хорошо, только, уж как хотите, мы вас не выпустим
так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам,
если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых,
это не то, что у всех, — есть маленькая слабость:
если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их
так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у
этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут,
если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Ну
если бы, положим, какой-нибудь писатель вздумал описывать всю
эту сцену
так, как она есть?
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала
это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Она не умела лгать: предположить что-нибудь —
это другое дело, но и то в
таком случае, когда предположение основывалось на внутреннем убеждении;
если ж было почувствовано внутреннее убеждение, тогда умела она постоять за себя, и попробовал бы какой-нибудь дока-адвокат, славящийся даром побеждать чужие мнения, попробовал бы он состязаться здесь, — увидел бы он, что значит внутреннее убеждение.
Если же он хотел увезти ее,
так зачем для
этого покупать мертвые души?
Если же покупать мертвые души,
так зачем увозить губернаторскую дочку? подарить, что ли, он хотел ей
эти мертвые души?
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит,
если что не
так,
так я на тебя сейчас выпущу
эту собаку!» — и вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать в
этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что
если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог
таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не мог придержать.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак; завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину,
если тот запачкал ее мелом у стены, — но все
это осталось решительно без всякого замечания,
так, как будто ничего
этого не было и делано.
— Уж
если он и останется собакой,
так пусть же не от меня об
этом узнают, пусть не я выдал его».
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать
так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен,
если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди —
это не безделица.
«Я бы ему простил, — говорил Тентетников, —
если бы
эта перемена происходила не
так скоро в его лице; но как тут же, при моих глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!» С
этих пор он стал замечать всякий шаг.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь
если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же
это похоже? Как же оставлять дело, которое только что началось?
Если уже избрана цель,
так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете
такого, который бы не плевался.
Если бы в темной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампою, она бы не поразила
так, как
эта сиявшая жизнью фигурка, которая точно предстала затем, чтобы осветить комнату.
— Я придумал вот что. Теперь, покуда новые ревижские сказки не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших и умерших…
Так,
если, например, ваше превосходительство передадите мне их в
таком виде, как бы они были живые, с совершением купчей крепости, я бы тогда
эту крепость представил старику, и он, как ни вертись, а наследство бы мне отдал.
— Да
если вам свободно,
так поедем со мной, — сказал Чичиков и подумал про себя, глядя на Платонова: «А
это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».
— Не поверю, почтеннейший, извините, не поверю.
Если б
это были тысячи, еще бы
так, но миллионы… извините, не поверю.
— Вон сколько земли оставил впусте! — говорил, начиная сердиться, Костанжогло. — Хоть бы повестил вперед,
так набрели бы охотники. Ну, уж
если нечем пахать,
так копай под огород. Огородом бы взял. Мужика заставил пробыть четыре года без труда. Безделица! Да ведь
этим одним ты уже его развратил и навеки погубил. Уж он успел привыкнуть к лохмотью и бродяжничеству!
Это стало уже жизнью его. — И, сказавши
это, плюнул Костанжогло, и желчное расположение осенило сумрачным облаком его чело…
— Ведь
это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего
это у нас
так, что
если не смотришь во все глаза за простым человеком, сделается и пьяницей и негодяем?
Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с
таким предложением, он мог бы сказать: «
Это вздор! пустяки!
Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как, в самом деле, отказать
такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком? Леницын думал
так: «Почему ж, в самом деле, не исполнить его просьбы,
если уж
такое его желание?» [Окончание главы в рукописи отсутствует.]………………………………………………
«Нет,
если бы мне теперь, после
этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я не
так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю,
так же бы растратил, как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать, что объявит ему Муразов.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и
это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что
если <бы> вы взялись за должность свою
таким образом, как бы в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в силах <был бы> охладить.
— А зачем же
так вы не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу, а не кому иному.
Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены, что
так Бог велит, а без того мы бы и не служили. Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь
это орудия моленья нашего: то — словами, а
это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек,
так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за
этот тяжелый <урок>,
если только выпустят его и отдадут хотя часть.