Неточные совпадения
Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета
так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все
это?» От
такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета,
если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.
Если б не
эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет, —
так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия.
— Ну, что ж
такое?
Если нужна,
так, разумеется, съедем. Что ты пристаешь ко мне? Уж ты третий раз говоришь мне об
этом.
— Вот жизнь-то человеческая! — поучительно произнес Илья Иванович. — Один умирает, другой родится, третий женится, а мы вот всё стареемся: не то что год на год, день на день не приходится! Зачем
это так? То ли бы дело,
если б каждый день как вчера, вчера как завтра!.. Грустно, как подумаешь…
«Как ни наряди немца, — думала она, — какую тонкую и белую рубашку он ни наденет, пусть обуется в лакированные сапоги, даже наденет желтые перчатки, а все он скроен как будто из сапожной кожи; из-под белых манжет все торчат жесткие и красноватые руки, и из-под изящного костюма выглядывает
если не булочник,
так буфетчик.
Эти жесткие руки
так и просятся приняться за шило или много-много — что за смычок в оркестре».
Как
такой человек мог быть близок Обломову, в котором каждая черта, каждый шаг, все существование было вопиющим протестом против жизни Штольца?
Это, кажется, уже решенный вопрос, что противоположные крайности,
если не служат поводом к симпатии, как думали прежде, то никак не препятствуют ей.
— Нет, что из дворян делать мастеровых! — сухо перебил Обломов. — Да и кроме детей, где же вдвоем?
Это только
так говорится, с женой вдвоем, а в самом-то деле только женился, тут наползет к тебе каких-то баб в дом. Загляни в любое семейство: родственницы, не родственницы и не экономки;
если не живут,
так ходят каждый день кофе пить, обедать… Как же прокормить с тремя стами душ
такой пансион?
—
Это могло случиться сегодня утром,
если мимо окон проходила сиплая шарманка… — вмешалась Ольга с добротой,
так мягко, что вынула жало из сарказма.
Наконец,
если и постигнет
такое несчастие — страсть,
так это все равно, как случается попасть на избитую, гористую, несносную дорогу, по которой и лошади падают, и седок изнемогает, а уж родное село в виду: не надо выпускать из глаз и скорей, скорей выбираться из опасного места…
«Да что же тут дерзкого? — спросила она себя. — Ну,
если он в самом деле чувствует, почему же не сказать?.. Однако как же
это, вдруг, едва познакомился…
Этого никто другой ни за что не сказал бы, увидя во второй, в третий раз женщину; да никто и не почувствовал бы
так скоро любви.
Это только Обломов мог…»
— Поверьте мне,
это было невольно… я не мог удержаться… — заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. —
Если б гром загремел тогда, камень упал бы надо мной, я бы все-таки сказал.
Этого никакими силами удержать было нельзя… Ради Бога, не подумайте, чтоб я хотел… Я сам через минуту Бог знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово…
Обходятся
эти господа с женами
так же мрачно или легко, едва удостоивают говорить, считая их
так,
если не за баб, как Захар,
так за цветки, для развлечения от деловой, серьезной жизни…
«Что,
если тут коварство, заговор… И с чего я взял, что она любит меня? Она не сказала:
это сатанинский шепот самолюбия! Андрей! Ужели?.. быть не может: она
такая,
такая… Вон она какая!» — вдруг радостно сказал он, завидя идущую ему навстречу Ольгу.
— Нет, нет! — еще решительнее прежнего заключил он. — Ни за что… никогда!
Если это неправда,
если мне
так показалось?.. Никогда, никогда!
— Ах! — с сильной досадой произнес Обломов, подняв кулаки к вискам. — Поди вон! — прибавил он грозно. —
Если ты когда-нибудь осмелишься рассказывать про меня
такие глупости, посмотри, что я с тобой сделаю! Какой яд —
этот человек!
«Ах,
если б испытывать только
эту теплоту любви да не испытывать ее тревог! — мечтал он. — Нет, жизнь трогает, куда ни уйди,
так и жжет! Сколько нового движения вдруг втеснилось в нее, занятий! Любовь — претрудная школа жизни!»
— Вот видите: и я верю в
это, — добавила она. —
Если же
это не
так, то, может быть, и я разлюблю вас, может быть, мне будет больно от ошибки и вам тоже; может быть, мы расстанемся!.. Любить два, три раза… нет, нет… Я не хочу верить
этому!
Он вздохнул.
Это может быть ворочало у него душу, и он задумчиво плелся за ней. Но ему с каждым шагом становилось легче; выдуманная им ночью ошибка было
такое отдаленное будущее… «Ведь
это не одна любовь, ведь вся жизнь такова… — вдруг пришло ему в голову, — и
если отталкивать всякий случай, как ошибку, когда же будет — не ошибка? Что же я? Как будто ослеп…»
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем
это письмо? К чему я не спал всю ночь, писал утром? Вот теперь, как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно спать хочется. А
если б письма не было, и ничего б
этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы
так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
Далее ему вдруг пришло в голову, что бы было,
если б письмо
это достигло цели,
если б она разделила его мысль, испугалась, как он, ошибок и будущих отдаленных гроз,
если б послушала его
так называемой опытности, благоразумия и согласилась расстаться, забыть друг друга?
Если же не
это,
так он звал Обломова в деревню, поверить свои дела, встряхнуть запущенную жизнь мужиков, поверить и определить свой доход и при себе распорядиться постройкой нового дома.
У ней есть какое-то упорство, которое не только пересиливает все грозы судьбы, но даже лень и апатию Обломова.
Если у ней явится какое-нибудь намерение,
так дело и закипит. Только и слышишь об
этом.
Если и не слышишь, то видишь, что у ней на уме все одно, что она не забудет, не отстанет, не растеряется, все сообразит и добьется, чего искала.
Да
это все знают многие, но многие не знают, что делать в том или другом случае, а
если и знают, то только заученное, слышанное, и не знают, почему
так, а не иначе делают они, сошлются сейчас на авторитет тетки, кузины…
Многие даже не знают сами, чего им хотеть, а
если и решатся на
это, то вяло,
так что, пожалуй, надо, пожалуй, и не надо.
Это, должно быть, оттого, что у них брови лежат ровно, дугой, прощипаны пальцами и нет складки на лбу.
— Боже мой! — говорил Обломов. — Да
если слушать Штольца,
так ведь до тетки век дело не дойдет! Он говорит, что надо начать строить дом, потом дорогу, школы заводить…
Этого всего в целый век не переделаешь. Мы, Ольга, вместе поедем, и тогда…
Если есть симпатия душ,
если родственные сердца чуют друг друга издалека, то никогда
это не доказывалось
так очевидно, как на симпатии Агафьи Матвеевны и Анисьи. С первого взгляда, слова и движения они поняли и оценили одна другую.
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться
такую даль сюда! — думал он. — А то после
такого лета да еще видеться урывками, украдкой, играть роль влюбленного мальчика… Правду сказать, я бы сегодня не поехал в театр,
если б уж был женат: шестой раз слышу
эту оперу…»
Подарок! А у него двести рублей в кармане!
Если деньги и пришлют,
так к Рождеству, а может быть, и позже, когда продадут хлеб, а когда продадут, сколько его там и как велика сумма выручена будет — все
это должно объяснить письмо, а письма нет. Как же быть-то? Прощай, двухнедельное спокойствие!
А
если до сих пор
эти законы исследованы мало,
так это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Она не думала, не сознавала ничего
этого, но
если б кто другой вздумал уследить и объяснить впечатление, сделанное на ее душу появлением в ее жизни Обломова, тот бы должен был объяснить его
так, а не иначе.
Уж с надеждами на будущность — кончено:
если Ольга,
этот ангел, не унес тебя на своих крыльях из твоего болота,
так я ничего не сделаю.
Если любит, отчего же она
так осторожна,
так скрытна?
Если не любит, отчего
так предупредительна, покорна? Он уехал на неделю из Парижа в Лондон и пришел сказать ей об
этом в самый день отъезда, не предупредив заранее.
Знай он
это, он бы узнал
если не ту тайну, любит ли она его или нет,
так, по крайней мере, узнал бы, отчего
так мудрено стало разгадать, что делается с ней.
Если она любит Штольца, что же
такое была та любовь? — кокетство, ветреность или хуже? Ее бросало в жар и краску стыда при
этой мысли.
Такого обвинения она не взведет на себя.
Если же то была первая, чистая любовь, что
такое ее отношения к Штольцу? — Опять игра, обман, тонкий расчет, чтоб увлечь его к замужеству и покрыть
этим ветреность своего поведения?.. Ее бросало в холод, и она бледнела от одной мысли.
— Боже мой,
если б я знал, что дело идет об Обломове, мучился ли бы я
так! — сказал он, глядя на нее
так ласково, с
такою доверчивостью, как будто у ней не было
этого ужасного прошедшего. На сердце у ней
так повеселело, стало празднично. Ей было легко. Ей стало ясно, что она стыдилась его одного, а он не казнит ее, не бежит! Что ей за дело до суда целого света!
— Вы хотите, чтоб я не спала всю ночь? — перебила она, удерживая его за руку и сажая на стул. — Хотите уйти, не сказав, что
это… было, что я теперь, что я… буду. Пожалейте, Андрей Иваныч: кто же мне скажет? Кто накажет меня,
если я стою, или… кто простит? — прибавила она и взглянула на него с
такой нежной дружбой, что он бросил шляпу и чуть сам не бросился пред ней на колени.
—
Так еще хуже,
если тут нет никакой нравственной искры,
если это только…
Даже
если муж и превышает толпу умом —
этой обаятельной силой в мужчине,
такие женщины гордятся
этим преимуществом мужа, как каким-нибудь дорогим ожерельем, и то в
таком только случае,
если ум
этот остается слеп на их жалкие, женские проделки. А
если он осмелится прозирать в мелочную комедию их лукавого, ничтожного, иногда порочного существования, им делается тяжело и тесно от
этого ума.
— Не говори, не говори! — остановила его она. — Я опять, как на той неделе, буду целый день думать об
этом и тосковать.
Если в тебе погасла дружба к нему,
так из любви к человеку ты должен нести
эту заботу.
Если ты устанешь, я одна пойду и не выйду без него: он тронется моими просьбами; я чувствую, что я заплачу горько,
если увижу его убитого, мертвого! Может быть, слезы…
Чуть он вздремнет, падал стул в комнате,
так, сам собою, или с шумом разбивалась старая, негодная посуда в соседней комнате, а не то зашумят дети — хоть вон беги!
Если это не поможет, раздавался ее кроткий голос: она звала его и спрашивала о чем-нибудь.
— Те что?
Такие же замарашки, как я сама, — небрежно говорила она, — они родились в черном теле, а
этот, — прибавляла она почти с уважением об Андрюше и с некоторою
если не робостью, то осторожностью лаская его, —
этот — барчонок! Вон он какой беленький, точно наливной; какие маленькие ручки и ножки, а волоски как шелк. Весь в покойника!